Корабль. Консархия - Томислав Османли
— Ваше Святейшество, — сказал кардинал Буонависта с тем же неизменным тоном и выражением лица, не комментируя эмоциональное излияние понтимакса, но размышляя, как в крови неаполитанца смешиваются южные ветры, дым Везувия, пенящиеся волны Тирренского моря и бочонки… А, нет!!! Не бочонки! Целые бочки красного неаполитанского вина.
Несмотря на эти пышные образы, кардинал холодно посмотрел на понтимакса сквозь очки и лишь сдержанно сказал:
— Теперь я оставляю вас с вашими важными обязанностями. У нас будет еще время дома вернуться к этой теме и рассмотреть ее под другим, более аналитическим, углом зрения. Слава Иисусу!
— Во веки…
«Щелк!» Разговор окончен.
— Селедка копченая! Лакерда миланская!!! — восклицает выведенный из себя понтифик и еще раз решает заменить Буонависту, как только вернется домой, но в тот же момент передумывает, потому что знает, что у селедки есть косяк сторонников, которые не оставят его в покое и которых не остановит и его понтимаксимальный статус, поэтому заканчивает громко, по-неаполитански нараспев: Ma va fa’n’cul!
56.
— Глубокоуважаемый Консарх! — взволнованно восклицает Каллистрат с экрана после принятия мультимедийного вызова Славена Паканского на своем мониторе в штаб-квартире НОУЦ и, очевидно, в тот момент, когда видит голографическое изображение Консарха в тесноте своего кабинета.
— Как вы, Владыка? — беспечно спрашивает Паканский и, не дожидаясь ответа главы домицильной униатской церкви, продолжает тем же тоном: Я слышал, что у вас есть личное послание для меня. Так ведь?
— Да, Консарх, о-чень лич-ное!.. — подтверждает Двойной господин Каллистрат. — И речь в нем идет о важном визите, который состоится во время освящения нашего нового храма по воле нашего понтимакса…
— Что? — восклицает Консарх, впервые искренне заинтересовавшийся разговором.
— …его светлости Иннокентиуса XI, — безразлично закончил владыка, не выказывая радости от того, что сумел поразить тщеславного консарха.
— А уж не сам ли он лично приезжает? — Каран Великий вскочил со своего консархийского кресла.
Подобный визит, над осуществлением которого, сказать правду, он работал уже много лет, согласовывая его по всем возможным церковным и светским дипломатическим каналам, принес бы огромную пользу для консархии и ее будущего. Ведь именно Римская церковь по-прежнему имеет решающее влияние на продвижение консархий по пути к европеальным ассоциациям, а для Консархии Корабля и Прибрежья, для внутреннего, а тем более для международного статуса ее церковной общины и, конечно же, для его карьеры… решающее значение имел бы переход из третьего во второй европеальный круг, в который, с одной стороны, пробиться было совершенно невозможно, с другой — для этого было бы достаточно всего лишь намека Всекатолического Центра Ватикан-Сикстины со Святым Престолом. Особенно если бы за дело взялся сам Иннокентиус.
— Да, Он приедет, — после драматической паузы энергично выпаливает Каллистрат, а Славен Паканский в приливе блаженного подобострастия садится в тронное кресло консарха и вновь чувствует радостное пульсирование вен на висках, которые прерывает энергичное добавление владыки: Но!
— Но? — повторил Каран тихим голосом.
— Но при условии, что ни в коем случае на одном уровне с новой церковью не будет построена новая мечеть, — поясняет Каллистрат.
— Что это значит? — растерянно спрашивает усталый консарх.
— Это значит, что нам поставлено четкое условие для приезда понтифика на наш Корабль.
— Но почему именно сейчас? — не понимает Паканский.
— Потому что там не хотят дальнейшего распространения азиатской веры на европеальной почве…
Славен Паканский почувствовал, как в один миг у него в голове застучало от поднявшегося давления.
— Да что ты себе позволяешь?! — кричит консарх и энергично встает с кресла, гневно вытягивая вперед вопросительно раскрытую ладонь и стуча перед объективом собственной камеры связи массивным золотым кольцом с красным камнем, символом консархической власти, которое он носит на среднем пальце.
Каллистрат отпрянул, испугавшись грозно протянутой руки и огромного рубина, и едва произнес:
— Но Ваше Высокородие, пожалуйста, успокойтесь… Я не хотел…
— Запомни раз и навсегда! — не переставал пылать Паканский. — Во-первых, эта вера распространена не только у нас, но и в их собственных консархиях. Во-вторых, благожелательное отношение к другим религиям, под которыми в первую очередь понимается мусульманская конфессия, всего несколько месяцев назад, уже не припомню в который раз, выдвинули нам в качестве условия с самого брюссельского верха. И тогда эти твои из курии… или, как она теперь называется, Совет Сикстинского Рима — не сказали ни слова против, вели себя так, будто им все до лампочки…
— Конечно, вы совершенно правы, Консарх, — сказал захваченный врасплох ошеломленный Каллистрат. — Это двойные стандарты, и нам самим придется решать, как мы поступим, — понизив голос, добавил предстоятель, опасаясь гнева Консарха, — они все время так делают…
— И как мы поступим?
— Что значит, как? — энергично выступил Владыка. — Ну, естественно, — опустим мечеть на один уровень, на нижнюю платформу Корабля. Честно говоря, не понимаю, что в этом такого страшного.
— Да все страшно! — взволнованно перебивает его Каран Великий и снова вытягивается, вставая с кресла так, что камера остается внизу под ним, и этот образ ненормально выросшего и разъяренного консарха пугает и предстоятеля церкви. — Это ужасно, потому что, как только я подпишу распоряжение это сделать, последуют действия со стороны соседних консархий с мусульманским большинством, а представители Брюсселя немедленно отреагируют и опубликуют внеочередной отчет с наложением санкций, где будет написано, что наше продвижение во второй европеальный круг в очередной раз откладывается еще на три года… Кроме того, они аннулируют все фонды и перекроют финансы, предназначенные для подготовки перехода в следующий европеальный круг… Ты хочешь, чтобы это произошло сейчас, когда мы на пороге перехода во второй круг? Ты этого хочешь?!
— Да… думаю… конечно, нет! — по ту сторону экрана успокаивающе подтверждает Предстоятель домицильной Униатской Церкви, а потом доверительно добавляет: — Но, Ваше Высокородие, у нас будет возможность сказать это самому Иннокентиусу. Вы скажете лично ему на ухо, а он уже высокопоставленным еврократам… Более того, сам его приезд станет мощным сигналом именно для Брюсселя.
— Ясно, ясно… — повторяет Каран машинально, быстро обдумывая ситуацию и ее возможные последствия, особенно бунты и тому подобные осложнения, которыми непрерывно сопровождается каждое межрелигиозное столкновение в этом регионе: «Я сто раз говорил этим дебилам, — резюмировал он, — что акционерная политическая система может абсорбировать любые импульсы массового недовольства, за исключением межрелигиозных отношений. Они способны за короткое время породить кризис и столкновения с непредсказуемыми последствиями… Европеальные бюрократы не осознают, что консархии, впервые в своей истории, могут начать воевать друг с другом, и при этом по причине взаимного непонимания
