Парижанки - Габриэль Мариус
— Они просто недостаточно подготовлены, — пробормотала Оливия с набитым ртом.
— Да не в этом дело, — отмахнулся Фабрис. — Франция обнищала морально и духовно. О, какое унижение! Слава богу, что отец до этого не дожил!
Фабрис заламывал руки, а Оливия думала о том, как глубоко его задевала невозможность присоединиться к армии. В тот вечер, когда ему отказали, другу Фабриса пришлось буквально катить его домой на тележке, потому что молодой человек с горя напился в стельку. Оказалось, записи в документах о перенесенном в детстве туберкулезе достаточно, чтобы Фабриса даже не допустили до медицинского осмотра.
Его гордость вот уже несколько месяцев страдала от нанесенной раны. Он мучительно переживал свою беспомощность и вынужденное безделье. Фабрис написал множество статей со страстными призывами ко всем согражданам взять в руки оружие и дать отпор нацистам. В конце концов полиции удалось найти и изъять все экземпляры газеты, а также прикрыть само издательство. Фабрису пришлось замолчать. Теперь же, видя, как французская армия почти без боя уступает врагу, он попросту сходил с ума. Что касается Оливии, она радовалась, что жених не годится для военной службы и не рискует погибнуть или попасть в плен, хотя самому Фабрису она об этом не говорила.
— Говорят, немцы уже в семидесяти пяти милях от Парижа, — сказала она наконец, отодвинув тарелку. — Я встретила Рауля Нордлинга, и он предложил оформить мне шведский паспорт.
— Обязательно соглашайся. А если станет совсем трудно, — он сел напротив, глядя на возлюбленную странно пустыми глазами, — тебе стоит уехать из Франции.
— Я тебя не брошу, Фабрис.
— А я не позволю тебе остаться, когда тут станет опасно.
— Какая прелесть! Можно подумать, я тебя послушаюсь.
— Я говорю серьезно. Ты не знаешь, на что способны нацисты.
Вместо ответа Оливия достала блокнот и принялась листать страницы.
— Смотри, какие наброски я успела сделать сегодня. Это Коко Шанель. Я рисовала ее тайком, пока она не видела. Хорошо получилось, правда?
— Меня не интересует Коко Шанель. Меня интересуешь ты. — Фабрис оттолкнул блокнот. — Я волнуюсь за тебя.
— А я волнуюсь за тебя, — серьезно ответила Оливия, глядя ему в глаза. — Немцы не обрадуются статьям, которые ты о них писал.
— Придется им смириться. С теми статьями я уже ничего не могу поделать.
— Это тебе надо уезжать из Франции, милый. Все твои друзья уже далеко.
Фабрис покачал головой.
— Если ты не поедешь, то останусь и я.
— А если остаешься ты, то и я никуда не поеду.
— Мне стыдно, что ты видишь мое унижение, Оливия.
— Не говори так!
— А еще мне стыдно, что тебе придется унижаться перед нацистами.
— Месье Озелло уже предупредил, что запрещает нам заискивать и лебезить перед оккупантами. Когда они явятся, мы должны обращаться с ними как с обыкновенными гостями.
— Вот только они никакие не гости! Они схватили нас за горло и топчутся по груди Франции!
— Когда-нибудь это закончится. Месье Озелло говорит…
— К черту месье Озелло! — перебил Фабрис. — Вместе с его упадническими настроениями и глупыми рекомендациями.
— Он делает, что может, — возразила Оливия. — Но мне понятны твои чувства, Фабрис.
— Что угодно отдал бы за сигарету!
Они оба бросили курить, частично в поддержку экономики подгнетом войны, а частично из-за взлетевших цен на табак. Сейчас Фабрис сидел, обхватив голову руками, с совершенно разбитым видом. Оливия отчаянно жалела любимого, но могла утешить его только одним способом.
— Милый, — нежно позвала она, взяв Фабриса за руку. — Пойдем в кровать.
Глава восьмая
Появление немцев в Париже произвело на мадам Жози де Шамбрюн такое неизгладимое впечатление, что она тут же поспешила поведать о нем Арлетти и Антуанетте д’Аркур в мельчайших подробностях:
— Мои дорогие, вы нигде больше не увидите такой дисциплины, такого порядка! А сколько танков — целое море! До самых Елисейских Полей! И все идут ровными рядами, один к одному! Да со времен древнеримских колесниц мир не видал подобных парадов! Все наши памятники украсили красно-черно-белыми немецкими флагами, и это самое потрясающее зрелище, которое только можно представить. Вы удивитесь, но когда наш трехцветный флаг спустили, а его место заняла свастика, ни у кого не появилось даже грусти. Нас всех переполняли совершенно иные чувства. — Она замолчала, задумчиво помешивая коктейль в бокале.
Три приятельницы устроились в гостиной особняка де Шамбрюнов за опущенными шторами: в такое время умные женщины не станут распивать коктейли у всех на виду.
— Мы ощущали настоящий восторг, пронизывающий нас насквозь, свежую и сильную волну обновления. Это наступление новой эры, избавление от старого хлама, который вытряхнет из прежнего мира сильная рука. А эти немецкие солдаты! Вы только представьте, у каждого из них восхитительные голубые глаза!
Арлетти и Антуанетта молча слушали. Единственная дочь Пьера Лаваля, передового политика своего времени, и жена Рене де Шамбрюна, аристократа и франко-американского финансиста, графиня Жози де Шамбрюн слыла жемчужиной парижского высшего общества. В 1931-м в возрасте девятнадцати лет она стала той, кто включил первое освещение статуи Свободы в Нью-Йорке. Журнал «Тайм» назвал ее «самой элегантной француженкой нашего времени».
Да и остальные события в жизни Жози искрились волшебством. А в последнее время эта богатая сторонница нацизма, веселая красавица с испанскими корнями, шурша шелками, наслаждалась главным парижским занятием: знакомилась с разными людьми и сводила их друг с другом.
Именно она несколько лет назад вытащила Арлетти из безвестности, восхитившись острым умом девушки из рабочих кварталов, и представила ее нужным людям в обществе. Мало того, Жози также познакомила Арлетти и Антуанетту на незабываемом новогоднем балу, и эта встреча положила начало долгой связи двух женщин.
— Да, мои дорогие, — продолжала щебетать Жози, переводя взгляд с актрисы на герцогиню и лучезарно улыбаясь, — настали новые времена. И не надо грустить. Не стоит считать происходящее поражением. — Жози кивнула на черный, словно траурный, костюм от Шанель, в котором пришла Антуанетта. — Это величайшая из возможностей, которую могла подарить нам судьба. Шанс исправить Францию.
— Исправить? — тихо переспросила Арлетти.
— Да! О, дорогая, я знаю, что ты дитя народа, но, жизнь тебя с ним уже разлучила! Теперь твое место здесь, рядом с нами. А у нас с этими арийцами куда больше общего, чем с дикарями социалистами и коммунистами, которые вот уже несколько десятилетий тянут Францию ко дну! — Графиня подалась вперед, сверкая глазами. — Папа говорит, что мы неизбежно возглавим новое правительство. Разумеется, момент очень непростой и
