Римлянка. Презрение. Рассказы - Альберто Моравиа
Ответил ему Янкович, самый старший из всех, с унылым видом, каким-то неестественным голосом:
— Да, да, мальчики, можете теперь спорить… кто тут при чем и кто ни при чем. А пока мы спорим, кто-нибудь сюда войдет, и мы все отправимся продолжать наш интересный спор в другое место.
— Мы в любом случае туда отправимся, — угрюмо отозвался Рипанделли.
Янкович возразил с решительным жестом, выглядевшим комично:
— Он с ума сошел… Ему хочется в тюрьму, и непременно вместе с нами. — На мгновение его худое лицо сплошь покрылось морщинками: он смеялся. — Послушайте, что я вам скажу…
— ???
— Так вот. Княгиня жила одна, правда? Значит, раньше чем через неделю ее исчезновения никто не заметит. Сейчас мы отправимся танцевать и будем вести себя так, будто ничего не случилось. Когда бал окончится, мы погрузим ее в мою машину и увезем куда-нибудь за город… Или можем бросить ее в реку. Тогда решат, что это самоубийство. Живет одна… минута отчаяния… Такие вещи случаются… Во всяком случае, если нас спросят, скажем, что в какой-то момент она вышла из зала и больше мы ее не видели… Договорились?
Остальные побледнели от ужаса: женщина была мертва, это они поняли, но мысль, что совершено преступление, убийство и они все в нем виновны, не приходила им в голову. Они чувствовали себя соучастниками развлечений Рипанделли, а не совершенного им убийства. Предложение бросить труп в реку неожиданно поставило их лицом к лицу с действительностью. Лу-чини, Микели и Мастроджованни запротестовали, утверждая, что они не причастны к этому и не хотят быть причастными, пусть Рипанделли сам выпутывается.
— Ну что же, — ответил Янкович, прикинувший в уме возможные юридические последствия преступления, — значит, увидимся в суде… Рипанделли будет приговорен за убийство, и мы тоже получим по нескольку лет за непредумышленное соучастие.
Последовало растерянное молчание. Лучини, самый молодой из всех, стоял бледный, с глазами полными слез; он вдруг стал размахивать кулаком в воздухе:
— Я знал, что так кончится, я знал… Ах, не приходить бы мне сюда!
Но всем было ясно, что Янкович прав. И пора принимать решение: с минуты на минуту в дверь могли постучаться. Предложение самого старшего было одобрено, и сразу же все пятеро мужчин, словно торопясь заглушить тягостные мысли лихорадочной деятельностью, принялись устранять следы преступления. Бутылку и бокалы заперли в шкафчик, труп не без труда перетащили в угол и набросили сверху губчатый мат; на стене висело зеркало, и каждый внимательно поглядел на себя, в порядке ли прическа, одежда. Потом они друг за дружкой вышли из комнаты, погасили свет, заперли дверь; ключ забрал Янкович.
К этому времени бал был в полном разгаре и блеске. Зал был забит людьми: тесно сбившись в группки, гости сидели у стен, стояли опираясь на подоконники; в центре зала во всех направлениях двигались танцующие; отовсюду летели звезды с хвостами из канители, пестрые ватные шарики, из всех углов доносился пронзительный писк уйди-уйди и картонных дудок, среди свисавшего с люстры серпантина болтались разноцветные воздушные шары, время от времени лопавшиеся с резким хлопком, танцующие хватали их, отнимали друг у друга, затевали свалку вокруг тех, кому удавалось сохранить свои шары в целости. Смех, голоса, звуки, краски, фигуры, голубые облака табачного дыма — все это слилось воедино перед исступленными взглядами пятерых, склонившихся с галереи над залитой светом пропастью, расплывалось в радужное марево, казалось недостижимым царством Тысячи и одной ночи, раем беззаботности и легкости — утраченным, навсегда утраченным для них. Вопреки всем усилиям, мысль тянула их назад, загоняла в заставленную шкафчиками комнату с бокалами на столе, со стоящими в беспорядке стульями и трупом в углу. Но в конце концов им удалось сбросить оцепенение, и они спустились с лестницы.
— Советую вам, — сказал в заключение Янкович, — побольше оживления: танцуйте, развлекайтесь, как будто ничего не случилось.
И вот Мастроджованни, а за ним и остальные четверо замешались в толпу, растворились в ней, неотличимые от прочих танцующих, которые, тоже в черном, как и они, медленно двигались, обняв дам, проплывая в танце перед подмостками оркестра.
― АНГЛИЙСКИЙ ОФИЦЕР ―
(рассказ, перевод Р. Хлодовский)
Она остановилась перед магазином, чтобы взглянуть, едет ли за ней машина или почему-либо отстала. Это был небольшой военный автомобиль, весь заляпанный грязью. За рулем сидел офицер, и, кроме него, в машине никого не было. Поравнявшись с магазином, он притормозил. Сесть ли ей в машину, подумала она, если пригласит офицер, и решила, что не стоит. Особенно на этой улице портних и модисток, где ее все знают. Отвернувшись, она принялась рассматривать выставленный в витрине шелковый шарф. Несколько дней назад, загоревшись желанием купить его, она интересовалась ценой. Машина проползла за ее спиной вдоль тротуара и поехала дальше. Поглощенная созерцанием вожделенного шарфа, она лишь слегка пожала плечами, словно говоря: «Скатертью дорожка». Шелковый шарф очень ей нравился, но он был для нее слишком дорог. Поэтому, вдоволь налюбовавшись им, она вспомнила о машине, которой с гордым пренебрежением позволила проехать мимо. Ведь именно из-за этого шарфа, который совсем свел ее с ума, она пококетничала с офицером, весьма недвусмысленно улыбнувшись ему разок-другой. По правде говоря, она вышла сегодня из дому с твердым намерением подцепить кого-нибудь, кто купил бы ей этот шарф. Такой разлад между волей и характером выводил ее из себя. Отчего она не может хоть однажды быть последовательной? Раз уж ступила на эту дорожку, нечего корчить недотрогу.
Она с сожалением оторвала взгляд от шарфа и взглянула на себя в стекло витрины, где была выставлена женская галантерея. Ветер растрепал ей волосы — длинные белокурые пряди падали на лоб и на большие смеющиеся глаза. День выдался морозный и ясный. У нее закоченело лицо, под густым слоем пудры оно казалось бледным и бескровным. Но ее рот казался от этого еще более красным и припухшим. Она была без шляпки, в коричневом пальто, стянутом в талии поясом, со стоячим воротником. Она подумала, что, конечно же, она совсем не похожа на этих ужасных девиц, шляющихся по улицам под руку с солдатами. Внезапно она решила — и как ей показалось, твердо и окончательно — не поддаваться больше соблазнам случайных знакомств. Такое решение вернуло ей беспечное и бездумное спокойствие. Стоя перед витриной, она безмятежно рассматривала себя в стекло и поправляла волосы.
Улица
