Желанная страна - Харпер Ли
– Видит Бог, я его предупреждал. Говорил: «Если уедешь отсюда, один неверный шаг – и вернешься в тюрягу до конца жизни. Достаточно одной аварии, одной дурной негритянской компашки, и до свиданья, Артур». А он вбил себе в голову бредовую идею устроиться в Селме на работу в ресторан.
– Вы уже говорили с инспектором по УДО?
– Я до посинения объяснял инспектору, что худшего для Артура невозможно придумать. Знаете, что он сделал?
– Кто? Инспектор?
– Нет. Артур. Выдумал историю, будто я по-любому собирался выгнать, и ему нужно было подыскать другое место. Крыса неблагодарная!
– Они все такие, – согласилась Доу. – Что угодно сделают, лишь бы получить свое.
– Полное освобождение – поезжай, куда хочешь, работа, хороший дом до конца твоих дней. Спрашивается: чего не хватало?
– Компании себе подобных, – пояснила Доу. – Он чувствовал себя здесь одиноким. Они не могут жить без своей стаи.
Джо направился к двери.
– Ну, вот и вся история. Пойду расскажу ее остальным на Горке. Их кондрашка хватит.
Сосед кивком попрощался со мной.
– Вы не могли уговорить его остаться? – спросила Доу.
– Куда там. У него в голове была только машина.
– Прямо как дети, – заметила Доу.
– Знаете, что он мне сказал перед тем, как уйти? Сказал: «Извините меня, мистер Линдли, но я хочу еще немного порадоваться жизни, пока не состарился. Через пять лет мне исполнится шестьдесят. В этом возрасте ты уже ничему не рад».
Доу покачала головой.
– Никакой заботы о будущем, никаких жизненных планов. – Она еще раз вздохнула. – А я-то надеялась, что он не такой, как все… Он иначе не может, Джо. Не обвиняй Артура. Не его вина, что он родился негром.
Пошел дождь, поэтому Доу после ухода Джо закрыла входную дверь. Она вернулась в гостиную, посмотрела на меня, приподняв брови, и скорчила гримасу. Затем взяла «Монтгомери адвертайзер», присела и начала по своей привычке читать газету с последней страницы.
– Доу? – позвала я через некоторое время.
– Что? – Сестра выглянула из-за края газетного листа. Мне вдруг показалось, что я опять превратилась в десятилетнюю девочку.
– Ничего.
Доу вернулась к чтению.
Желанная страна
Незамужняя женщина, если главным ее достоинством является хорошее знание истории английских общественных нравов, должна настоятельно нуждаться в собеседнике, такова общепризнанная истина по мнению граждан Мейкомба, штат Алабама[28]. Это выяснилось со всей очевидностью в конце первой недели, проведенной Джин-Луизой дома. Через два дня ей стало ясно, что пустопорожний обмен любезностями с людьми, которых она раньше знала лишь понаслышке, уже через пятнадцать минут нагоняет на нее смертельную скуку. Она подозревала, что отчасти это связано с ее неспособностью найти подходящий ответ на вопрос «Ну и как там, в Нью-Йорке?». Этот вопрос неизбежно и без промедления следовал за рассказом о личных делах любого, с кем она беседовала, с неожиданностью поперечного паса.
Лето можно было бы как-то пережить, если бы с ней общалась ее собственная семья, но отец и сестра по уши увязли в сделке со строевым лесом, и на любые попытки Джин-Луизы поговорить отвечали озабоченным благожелательным хмыканьем, которое сменялось откровенным раздражением, если она пыталась разыграть словесный гамбит, требовавший от них непрерывного мышления длительностью более двух минут.
Ее старые знакомые, те, кому ребенком Джин-Луиза клялась в вечной преданности, давно переженились и растили собственных детей, что, похоже, высасывало из них всю энергию и воображение. Старшее поколение, чьи дети уже вышли из того возраста, когда их можно было отшлепать, все свободное время посвящало приобретению электроприборов для дома.
Вид самого города, и тот не доставлял удовольствия – Мейкомб детства ушел в небытие, сегодняшний Мейкомб был утыкан сотнями неоново-пошлых новых домиков, которые захудалый торнадо, дохнув один разок, превратил бы в кучки мусора. Поэтому Джин-Луиза проводила лето там, где время не смогло произвести существенных изменений, – на городском поле для гольфа, где три месяца в тишине оттачивала навыки, и в методистской церкви, куда ходила каждое воскресенье, чтобы распевать во весь голос церковные гимны.
Ничто не позволяет лучше почувствовать, что ты дома, чем гимн, от которого кровь стынет в жилах. В присутствии двухсот грешников, с серьезным видом обращающихся к Господу с просьбой ввергнуть их в искупляющее Чермное море[29], скукоживаются и исчезают последние остатки чувства оторванности. Предлагая Господу бред мистера Купера[30] и заявляя, что «Любовь возвысила меня», Джин-Луиза разделяла душевный жар, охватывавший самых разных граждан, которые каждую неделю на час оказывались в одной лодке.
Однако то, что случилось после сбора пожертвований в воскресенье перед запланированным на пятницу возвращением в Нью-Йорк, полностью застигло ее врасплох. Методисты Мейкомба пели так называемое Славословие, дабы избавить священника от тяжкого труда сочинять еще одну молитву над блюдом для сбора пожертвований, ибо к этому моменту он уже трижды обращался к небесам с многословными просьбами. Насколько Джин-Луиза помнила духовную практику, методисты Мейкомба всегда исполняли Славословие единственным способом – нараспев:
Воссла-авим – Бога – дела – всеблаги-ие…
Для южан-методистов это было таким же нерушимым ритуалом, как и погребальная служба. Но в то воскресенье, пока паства, ничего не подозревая, откашливалась, чтобы затянуть напев привычным образом, вдруг, как гром среди ясного неба, грянул орган миссис Клайд Хаскью:
«Восславим Бога дела всеблагие,
Славьте Его все твари земные,
Вы ангелы неба восславьте премного,
Отца и Сына и Духа – святого!»
Возникла такая путаница, что, появись в церкви архиепископ Кентерберийский в полном облачении, Джин-Луиза ни капли не удивилась бы. Паства не заметила новизны в исполнении гимна миссис Хаскью и упрямо допела Славословие до конца в привычной манере, в то время как орган, закусив удила, рвался вперед, словно они были в соборе Солсбери.
Поначалу Джин-Луиза решила, что из ума выжил Генри Хаккетт. Генри Хаккетт исполнял обязанности регента мейкомбской методистской церкви, сколько она себя помнила. Крупный, добродушный мужчина, обладающий мягким баритоном, с непринужденным тактом дирижировал хором неудавшихся солистов и наизусть помнил любимые гимны школьных инспекторов округа. В мелочных церковных войнах, которые, похоже, представляют собой неотъемлемый компонент методистской веры, на Генри можно было положиться как на человека, никогда не терявшего голову, не лезущего на рожон с советами и примирявшего более дремучую часть прихода с «младотурками». Он посвятил церкви тридцать лет своего досуга, за что был вознагражден поездкой на музыкальный слет методистов в Южной Каролине.
Вторым побуждением было желание обвинить священника. Его давно подозревали
