Румия - Мария Омар
Абика с подозрением принюхалась.
– Мадина́, теперь ты за нее отвечаешь!
– Мам, ну сколько говорить, не Мадина́, а Мади́на, так звучит современнее! Не беспокойся, присмотрю.
В доме сели на расстеленные на полу корпешки[4]. Абика стала негромко и быстро читать молитву. Из потока непонятных слов Румия вылавливала знакомое с детства «Сирота мустахим[5], сирота мустахим, бисмилла». Почему в молитвах всегда говорят про сирот? Надо потом спросить. В конце абика перешла на казахский, назвала имена предков и пожелала доброго пути – ақ жол.
За забором ждала облезлая машина соседа дяди Бéрика. Румия села назад, рядом с его дочерью-студенткой. Со всех сторон их обложили сумками. Дядя Берик завел машину. Абика что-то сказала Мадине, та нетерпеливо отмахнулась.
Тут Румия увидела папу. Он торопливо шел, прихрамывая на правую ногу. Румия попыталась выйти, но помешали сумки. Папа через окно поздоровался за руку с дядей Бериком, открыл заднюю дверцу и заглянул внутрь. От него несло перегаром. Задержав дыхание, Румия чмокнула его в колючую щеку и улыбнулась.
Мадина стала усаживаться на переднее сиденье.
– Салют, Мадин! – сказал папа.
Она не ответила.
– Ой, забыл, – папа полез в карман поношенного пиджака, достал две смятые купюры, отдал Румие.
Потом притянул к себе и поцеловал в лоб. Ей захотелось плакать, но она опять улыбнулась.
– Пап, ты ко мне приедешь?
– Конечно, Румчик!
Он потрепал ее по волосам и отошел. Следом в салон просунулась абика. Она что-то шептала – Румия не расслышала, только видела, что глаза у нее влажные.
– Долгие проводы – лишние слезы, – сказала Мадина. – Всё, всё, не на войну едем. Мам, давай!
Дверь закрылась. Машина чихнула, запыхтела и поехала.
В дороге Румию мутило: так было всегда, когда она нервничала. Пару раз пришлось останавливаться. Она присаживалась на край дороги, мыла ладони и лицо водой из пластиковой бутылки. Через три часа прошли пограничные проверки: одну с казахстанской стороны, вторую – с российской. Румия заполнила миграционный листок на улице возле будки, неудобно скорчившись и положив его на рюкзак: вписала свои данные, подчеркнула цель въезда – «учеба». Люди в форме проверили автомобиль и сумки, поставили штампы на документы и впустили их в Россию.
На трассе дядя Берик пристроился за КАМАЗом:
– Скоро ГАИ, увидят казахстанские номера – докопаются.
Пост проскочили без остановки.
К обеду въехали в Оренбург. В окнах мелькали серые пятиэтажки, промбазы, кричащие яркими цветами вывески «Трикотаж оптом», «Все для дома», «Свежая рыба».
Когда проезжали через Урал, Мадина обернулась:
– Здесь мост обычный, а в центре – роскошный. Это как раз недалеко от института! Студенты в Зауральную рощу бегают на физкультуру.
За рекой чаще стали встречаться новые девятиэтажки.
– Иномарок меньше, чем у нас, – заметил дядя Берик, когда встали на светофоре.
Мадина хмыкнула:
– Зато культурно водят!
Включился зеленый свет, и не успела машина тронуться, как сзади стали сигналить. Дядя Берик усмехнулся, дернулся и поехал.
Вскоре они остановились у серого здания с высокими колоннами.
– Драмтеатр! – с гордостью сказала Мадина. – Я тебя потом туда свожу.
– Дальше сами. По Советской ездить нельзя, – объявил дядя Берик.
– Это как же мы сумки потащим? – возмутилась Мадина, но тут же сделала голос мягче. – Берик, поможешь?
Дядя Берик, кряхтя, вытащил две тяжелые сумки и пошел вперед. Румия схватила рюкзак, Мадина перекинула маленькую сумочку через плечо. Миновав квартал, они перешли по пустой дороге к высокому желтому зданию педагогического университета.
Дядя Берик поставил сумки.
– Давайте! Удачи, Румия!
– Спасибо! – сказала она, отряхивая штаны.
Он сплюнул на асфальт и вразвалочку пошел к машине.
Мадина поморщилась:
– Хорошо, что никто из знакомых не увидел меня с этим колхозником! Мда-а, – она посмотрела на потрепанные сумки и перевела взгляд на туфли Румии. – Надо было, конечно, сначала тебя переодеть и завезти вещи домой, но так полдня потеряем. Ладно, жди здесь, пойду узнаю, что там да как.
Румия села на здоровенную сумку, набитую книжками и продуктами. Высокие деревянные двери университета то и дело хлопали, выпуская студентов. Интереснее всего было смотреть на девушек – как на подбор высоких и стройных, в летящих юбках-брюках, обтягивающих джинсах, коротеньких юбочках. Румия в своем спортивном костюме и туфлях почувствовала себя как скотник дядя Салимжан, забредший однажды в валенках и малахае на Новый год в сельский клуб. Ноги ее затекли, спина взмокла, но снять олимпийку было еще хуже: футболка под ней была с нарисованными утятами; сколько ни пыталась ее выбросить, абика не разрешила.
Наконец вышла Мадина.
– Ну, теперь ты практически абитуриентка! Завтра начнут заявления принимать. Поговорила с одним человеком, возьмут без проблем, – сказала она. – На иняз не получится, туда конкурс большой: победители олимпиад, выпускники спецшкол, блатные… А вот на химбио пока недобор. Но экзамены нужно сдать минимум на четыре: все же своих они будут брать в первую очередь, казахстанских – потом.
Она обмахнулась рекламной листовкой. Химия не была любимым предметом Румии, биология нравилась больше.
– Чего задумалась? – спросила Мадина. – Не бойся, мы тоже не лыком шиты! Ты же у нас умненькая, медалисткой стала бы, если б не Галина Мухтаровна! Ладно, поехали.
Мадина огляделась по сторонам, поправила блузку и подошла к невзрачного вида мужчине в очках:
– Добрый день, молодой человек! Не поможете донести вещи до остановки?
Мужчина удивленно потер переносицу и быстро заморгал. Пока он не опомнился, Мадина вручила ему сумки. Он нес, она тараторила рядом:
– А говорят, люди тут равнодушные! Я вот сразу вижу, кто так себе, а у кого добрая душа! Вы, случайно, не преподавателем работаете?
Их спутник молча потел и иногда тяжко вздыхал. Когда он затащил багаж в автобус, Мадина кокетливо вытерла ему лоб платком и что-то шепнула. Мужчина вышел, помахал с улицы, она послала воздушный поцелуй и звонко рассмеялась:
– Мечтай, мечтай, дорогой!
Ее изящная квартира так же странно смотрелась в обшарпанной пятиэтажке, как сама Мадина в ауле, когда, приподняв подол и выбирая, куда поставить ногу, шла в уличный туалет через скотный двор, где на каждом шагу попадались кучки куриного помета.
Румию она заселила в комнату своей дочери Жанель, уехавшей учиться в Питер. Здесь стояли застеленная ярко-розовым пушистым покрывалом кровать, письменный стол-книжка и старый комод с железными ручками. Окно выходило в пустынный двор, где бродил мальчик, время от времени бросая мяч в баскетбольную корзину.
В первый день ели то, что привезли от абики: беляши, айран, огурцы с помидорами. Во второй приготовили борщ. Румия помогла нарезать капусту и зелень.
– Нам это на неделю! В городе горячее
