Тонкий дом - Ярослав Дмитриевич Жаворонков
— Да плевать, даже если заметят.
Подразумевалось, что Лара с Савой просто пропадут, испарятся — выкипят из котелка, и никто не узнает, что Костян помогал, к рассвету он уже должен был вернуться в Хунково.
— Да я не про это. Совсем уезжай.
Когда с тяжелым гудением затормозила округлая электричка, Костян уже ехал домой, думая, как хряпнет баночку пива и обратно завалится спать.
А Лара с Савой через пять минут уже неслись навстречу новому дому. Оба, как обычно слегка прихрамывая, доковыляли до середины почти пустого вагона и рухнули на скамью.
— Я что-то не могу, я вздремну. — Сава приник кокну.
Лара кивнула, но он уже закрыл глаза и надвинул капюшон.
Электричка ехала покачиваясь — будто, переваливаясь, бежал неуклюжий толстяк. Лара оглядела вагон. Изрисованные стены. В трещинах и царапинах стекла. Между красных и черных баллончиковых надписей про залупы — грубо намалеванный голубь со здоровенной веткой. Напротив — схематично наляпанный полупес-полусфинкс-полукто с большими крыльями. В конце вагона сидела полупрозрачная бабулька, прижимая измятую, заставшую еще первое пришествие «Марианну». Позади Лары с Савой, запрокинув голову, спал пацан.
Мир за окном электрички менялся медленнее, чем ранее за окнами «москвича». Солнце робко пробивалось через гарнизоны высоких темных деревьев. Лару начало клонить в сон, перед глазами замелькали мрачные всполохи старой жизни, этого почти бесовского вертепа, который два с лишним десятилетия, с самого рождения, крепко держал ее когтистыми руками у самой шеи.
«Никуда ты от меня не денесся», — говорила мать, хрипло посмеиваясь. И Лара это знала: она никуда и никогда от нее не денется. Связывающая их пуповина обмоталась, как огромный червь, вокруг их деревянного домика.
Каждое утро, почти без выходных, Лара, не завтракая, выкуривала четыре-пять сигарет под приглушенные возгласы матери, в чью комнату просачивался дым. И шла через улицу в магазинчик — единственный на всю деревушку теремок, на который, судя по виду, сели несколько медведей сразу, ну или по очереди.
Чаще всего отстаивала смены с малахольной девицей. Та, выпучив глаза, носилась мимо стеллажей за прилавком, пытаясь найти нужную покупателю хрень. Лара спокойно, с невозмутимым лицом отодвигала девицу, находила товар, ставила его на прилавок и подталкивала придурковатую коллегу к кассе, чтобы та рассчитала.
Зачем они там работали вдвоем, Тарас, теремковый владелец, не объяснял.
— Ларис, ну какой охранник?! Где я тебе охранника возьму? — наигранно восклицал он, когда Лара говорила, что вместо малахольной лучше нанять мужика, чтобы следил за порядком. — Из этих, из алкашни этой, что ли? Ну ты посмотри на них. Ты у нас сама как охранник. А вдвоем-то поди не так страшно, а? — и улыбался.
А Лара не улыбалась. Она вообще редко улыбалась, потому что было нечему.
По утрам у входа в магазин уже собирались местные алкаши. Кто ходил как зомби, кто сидел, привалившись к заборчику, и покуривал. Если б не знать, что наркоту в этом захолустье достать негде, смотря на покрасневшие безвзглядные глаза, можно было бы подумать, что они словили приход, как Марк со своими дружками, которые, по заверению родителей, сведут его в могилу.
Марк с дружками обычно сидел в городе, или в квартире Йена, или (чаще) на площадке, ведущей на крышу девятиэтажки неподалеку от йеновского дома. Как бы лестничная клетка, но фантомная — без квартир. Голые стены и решетчатая дверь со сбитым замком.
Обычно это был героин, разбодяженный, желтоватый, хотя иногда и белый — если барыги добавляли сахарную пудру или димедрол. Кололи в вены тонкими шприцами, машинками, как они их называли, — одним на двоих или нескольких. Пол на лестничной клетке был усеян шприцами, будто гильзами после перестрелки. Когда только начинали, даже забирались на крышу, но ветер, высота, приходы — в итоге на крышу забили.
По пути домой Марк прятал руки в длинные рукава и заливал глаза сужающими зрачки каплями. Первое время даже ничего не замечали. Отец с ним в принципе почти не разговаривал, разочаровавшись в сыне много лет назад. Мать, тихая, богобоязненная и много-чего-еще-боязненная женщина, даже и допустить не могла, что ее сыночек, тоже всегда тихий и спокойный второкурсник-лингвист, идущий на красный диплом, сядет на иглу. И то, что из красного были только глаза, ее долго не смущало.
Марк — тонкий, высокий, джинсовый, не очень подходящий для жизни — не был в компании своим.
Своими в этой компании были деньги Марка, которые ему давала мать, которая брала их у мужа, который получал их от Министерства обороны. Куда уходило столько, она не спрашивала, все вопросы закрывая для себя тезисами типа «в этом возрасте у всех мальчиков есть девочки, Марочке нужно свою куда-то сводить». Никакой девочки у Марка не было, а куда-то водил он только себя. Почти каждый день Марк после пар (если получалось досидеть, что случалось все реже и реже) плелся в условленные дворы, где всегда ждал кто-нибудь из компании.
— Отлично, — улыбался Йен, подсчитывая принесенные Марком деньги.
Марк сначала думал, что его так зовут на западный манер, типа, Йен Кертис, потом ему сказали, что «Йен» — производное от «гиена». Если бы Марк не словил дичайший приход, он бы заинтересовался любопытным случаем словообразования от усеченного с непривычной стороны корня.
— Просто блеск, — говорил Йен. — Блеск. — Он убирал мятые деньги в карман, вставал и уходил, сворачивал задом, еще раз, по диагонали шел через другой двор, или за старый детский садик, или мимо ларька с потемневшими овощами — смотря к какому барыге направлялся.
Остальные ребята из компании этого не видели и просто ждали либо сразу шли в нужное место. «Блеск, — любил повторять Йен. — Молодчик, Марк!»
Марк улыбался.
Лара стояла день за днем, а люди приходили к ней (как будут к ней приходить еще долго, по разным поводам) — к ней и малахольной пучеглазой.
Лара была ничего. Светлые волосы ниже плеч, вытянутое лицо с не по-деревенски тонкими бровями и привычными пропорциями. Поэтому мужики разной степени опьянения лезли к ней постоянно. Начинали с утра перед открытием, заканчивали (или нет), когда темнело и Лара закрывала переднюю и заднюю двери теремка. Она всю жизнь провела в Хунково и весь этот сброд знала в лицо, по имени и по историям. Ей всегда все приходилось делать самой, и посылала мудаков она тоже сама, посылала так, что у малахольной глаза круглились еще больше, и, грешным делом, Лара иногда думала, не пришить ли той под глаза небольшие кармашки, а то еще вывалятся, закатятся куда-нибудь, потом не найдешь.
После работы у
