Страх - Андрей Ефимович Зарин
— Но я только про возможность избежать... — вспыхнув от смущения проговорил подпоручик.
— Бежать от опасности? — сухо произнес полковник, — надеть статское платье? Нет-с, молоды, подпоручик! молоды...
Подпоручик сконфуженно замолчал.
— Вы напрасно так говорили в собрании, — сказал ему Заметов, когда они вместе вышли на улицу, — полковник этого не забудет, и вы у него уже на дурном счету.
— Я потом сообразил это, — улыбаясь ответил подпоручик, — но не мог не сказать. Помилуйте, все на нас так смотрят, а мы еще стрелять! это невозможно... и так много крови!
— Невозможно, — повторил Заметов, останавливаясь у своего подъезда, и, крепко пожав руку подпоручика, сказал: — вы бы ко мне как нибудь. Я всегда дома.
Он прошел к себе.
— Обед принеси. Я не пойду в собрание, — сказал он денщику и переодевшись лег на оттомане и стал думать о том же.
Началось это с того 9-го января и затем нарастало день ото дня. Словно рыли яму и она с каждым днем делалась все шире и глубже, и скоро будут с одной стороны — военные, а с другой — все остальные.
Разве это возможно? а тут — стреляй.... нет!
Но если... вдруг? Выйдешь на улицу, а какой-нибудь студент или фабричный....
Заметов почувствовал, как у него зашевелились волосы на голове.
Тогда что? что тогда?
И страх возможности столкновения охватывал его все сильнее, вызывая мучительный вопрос: „что сделать“?
IV.
Вечером к Заметову зашел его сосед и приятель, капитан Родаков.
— Едем в „Фарс“. Преотличная по нынешнему времени штука. Смеешься. Немного — даже много — сала, и ни о чем не думаешь!
— Что идет?
— А не знаю! Гадость какая нибудь. Я просто надумал. Дома скука; в клуб ехать — продулся. Вот и надумал. Едем!
— Нет, — решительно отказался Заметов, — и тебе не советую....
— Почему?
— Так. Нам теперь на людях неудобно.
— Вот чудак! — и Родаков хлопнул рукой о колено, — эк, тебя напугали! во первых, мы не того полка; а во вторых, люди-то тоже не бешенные. С чего им на меня бросаться? Так не едешь?
— Нет! скажи мне, подпоручик Холоднев у тебя в роте?
— У меня.
— Что он за человек?
— Славный парень, только не военный. Не знаю, зачем и пошел по нашей линии. Дисциплина ему несродна; сентиментален, мечтателен и читает много. Я его сначала в школу нарядил, а теперь убрал. И сам влетит, и меня подведет. Так не едешь? — он ткнул папиросу в пепельницу и встал, поправляя портупею шашки.
— Нет.
Родаков ушел.
„Вот ведь, не думая сказал, а сказал до обидного правду, — подумал Заметов, возвращаясь из передней; — действительно, есть в нас нечто специально военное и в ком этого нет, тот не наш. И во мне, значит, есть это; иначе не служил бы я уже 12-й год. А если есть это особенное, то и рознь есть и теперь она во вражду обратилась. Да, есть военные и невоенные!“ и Заметов покачал головою.
Странно, что ни о чем этом он раньше и не думал. Ходил на учение, на караулы, на парады, говорил „слушаю“ и „распекал“, веселился, занимался и считал за „честь“ служить в своем полку. Когда объявилась война, он ни минуты не колебался идти, если позовут. Когда выяснилась возможность идти за заставы и, быть может, расстреливать рабочих и народ, он совершенно не задумывался над этим; когда стали повторяться случаи нападения на офицеров, он даже не обсуждал их.
А теперь, после пережитого им глупого страха, все эти вопросы вдруг встали перед ним и не дают ему покоя.
Ему вдруг вспомнилось милое, задорное личико одной барышни, которая настойчиво спрашивала его:
— Стреляли бы вы, если-бы вам приказали?
Он отделался тогда шуткою, ответив смеясь:
— Я командир и сам не стреляю....
Что-бы теперь он ответил этой барышне?...
Он нервно прошелся по комнате и сел к пианино.
Надвинулись сумерки и густыми тенями затянули углы.
Заметов стал перебирать клавиши, а в голове его проносился ряд беспокойных вопросов.
— Дома? — услышал он в передней знакомый голос.
— Дома! — радостно отозвался Заметов, опустил крышку пианино, осветил комнату и пошел навстречу входящему гостю.
V.
Это был полный мужчина со светлой окладистой бородой и вытаращенными глазами.
— Саша! ну, здравствуй! — сказал он сиповатым голосом, целуясь с Заметовым, — жена тебя целует и зовет навестить ее.
— Когда приехали?
— Третьего дня, — ответил гость, бросая на стол шарф и шляпу, — если-бы ты знал, что за гадость!
Он махнул рукою и тяжело опустился в кресло.
— Ну, рассказывай! я сейчас чаем скомандую. — Заметов распорядился и вернулся в комнату.
Гость медленно раскуривал сигару.
— Ну, говори!
Гость выпустил струю дыма.
— Две недели прожили и все время дрожмя дрожали. Вот и весь рассказ! приехали и сейчас нам соседи стали передавать, что было. Приходят это их делегаты и говорят: „так и так, на такое-то число к вам будем!“ — и являются! амбары открывают, ригу, и все к себе; а помещик сидит и дрожит. Такого не трогают. Хрюмин, — помнишь его? — вздумал защищаться и выстрелил. Его убили, а усадьбу, сожгли. Прямая пугачевщина!
— И ты видел? у тебя были?
— Нет. Это до нашего приезда было. Сначала общая паника, а потом одумались: войска позвали. Ну и все, как надо. Передрали их всех за милую душу; что осталось — отняли; кого надо — в острог упекли и смирили. Мы приехали, так у нас казаки стояли. — он два раза пыхнул сигарою и плотнее сел в кресло.
— При вас, значит, уже тихо было?
— Тихо-то тихо, да от этой тихости мороз по коже. Прежде они к тебе и за советом, и за помощью, и в крестные зовут. Чувствуешь, что среди своих. А теперь.! Встретится — отвернется. Промеж себя сходки. В лесу, на реке, по дороге только и слышишь: „вставай, поднимайся“ или: „отречемся“! Ей Богу, мальчишки орут! Прежде мы и к соседям, и пикничек, на
