Успеем? - Екатерина Богомолова

– Давайте я вас укрою, и начнем с лица.

– Мое лицо слишком дорого стоит, чтобы вы его трогали, – сказала Татьяна.

– Это понятно, – был ей ответ, – но у вас на переносице следы от ногтей. Так бывает, если сильные головные боли и нервное напряжение, от которого хочется плакать. С головной болью я попробую немного помочь, хотя массаж, конечно, целиком и полностью проблему не решит.

В этот момент принесли кофе. Татьяна была рада, потому что, если бы она не потянулась за чашкой, Никита бы увидел, что ей решительно нечего ему ответить.

* * *

Самостоятельно дистанцию он не сокращал, а вот Татьяне это давалось легко. Все следующие дни, приходя в восемь утра, она начинала ругать его на чем свет стоит. За пассивность, за то, что он десять лет встречался с девушкой и не женился («Зачем она вообще тебя терпела столько времени?!»), за отсутствие внятной цели по жизни («Какой смысл столько заниматься физкультурой и иметь такое тело, если ты им просто ходишь на работу?»), за веру в психосоматику («Если бы горло болело от невысказанных обид, конкретно у меня оно не болело бы никогда, потому что я всем высказываю все!»). Никита был решительно дезориентирован этой величественной голой женщиной, которая с чего-то взялась его поучать. От их разговоров послевкусие было тревожным: как будто в жизни стало больше пространства, больше свободного места, и пустота эта требовала заполнения.

Татьяна много говорила про дочерей.

Когда старшая, Ирина, была маленькой – ей было три или четыре, – она была очень эмоциональной: могла зарыдать по поводу и без. С ней было сложно, и Татьяна еле держала себя в руках. В очередной раз отходя после истерики дочери, она открыла книгу про дрессуру собак. Ее осенило: нужно давать понятные команды – и понятно объяснять свои ожидания. Она вышколила Иру, и та стала идеальным поводырем других людей и сторожем порядка – но теперь было сложно разобраться, что же она на самом деле за человек. Тем более что от матери она держалась подальше.

Татьяна учла этот неудачный опыт, поэтому средняя, Оля, воспитывалась мягче и привольнее – но и это не сделало ее ближе к матери, – повзрослев, она просто нашла себе мужа, который обеспечивал ее так, как когда-то ее обеспечивала Татьяна, и была такова.

Младшую, Машу, Татьяна уже и не трогала. Как она поняла по двум старшим, ее воспитательные техники давали результат прямо противоположный тому, который она хотела. Маша в итоге жила свободно и без контроля. И что? Татьяна ничего не знала и о ней. Что было у нее в голове? Вроде бы она грезила о чем-то абстрактном типа поступления в МГИМО и карьеры в международном маркетинге. «Какой международный маркетинг, – возмущалась Татьяна, – что это вообще за бред. Но когда я так говорю, она отвечает, что я абьюзер, потому что я повышаю голос».

Дети развивались неизвестно как, получалось неизвестно что – и это пугало. Она родила троих человек, и никто из них не вел себя правильно. Сейчас они все по своим причинам хотели переехать в Москву. Там было престижнее, денежнее, динамичнее – там было, как они считали, лучше во всех отношениях.

* * *

Разминая Татьяне продольные мышцы спины, Никита внимательно ее слушал. Как-то она с неподдельным вдохновением сказала: надо жить, переживать, гореть, любить, проваливаться – и все это ни к чему не ведет, ну и ладно. Повисла тишина. Он ответил что-то вежливое, приличное моменту, но внутри был в растерянности: слова ее его задевали, но какое отношение они имели или вообще могли иметь к его собственной жизни? Его дни состояли из утренних заплывов, массажа, пробежек, пива, соцсетей и нехитрого менеджмента доходов и расходов. Он, конечно, думал глубокие мысли, как и все неплохие люди, но мысли эти были несколько флегматичные, как и он сам, как и его отец. «Когда я горел в последний раз? – спросил он себя. – Когда я куда-то проваливался?»

Никита был дезориентирован до такой степени, что даже познакомился в кофейне с девушкой и соблазнил ее по нотам из рилсов: пара комплиментов, предложение показать окрестности, массаж кистей рук, переходящий в секс. Спускаясь из ее съемной квартиры по крыльцу, увитому виноградом, Никита понял, что раздражен. В девушке не было ничего плохого, да и что вообще может быть плохого в простом человеческом желании отдаться и забрать все, что не приколочено? И все же это была какая-то пустота. Через пару дней Никита трусливо свел ее с Костиком, рассчитывая, что эти двое найдут, о чем поговорить, раз уж Костик хочет переехать в Москву, а девушка – приключений. Затем Никита поделился этой историей с Татьяной. Услышав о том, как Никита мимоходом устраивает судьбы окружающих, Татьяна сухо сообщила ему, что он занимается хренью. И в одночасье отменила все следующие сеансы, никак Никиту не предупредив.

* * *

Произошедшее застало его врасплох, но при этом воодушевило: уже давно в его жизни не происходило событий со столь сильным эмоциональным накалом. Предыдущие полгода он провел в малой увлекательности размышлениях о позиционировании себя как работника сферы велнес и личном бренде – на фоне этого полная гневная Татьяна, шваркающая ему в лицо (так он себе это воображал) все отмененные пять сеансов, казалась ему персонажем из греческих трагедий. Все это было неразумно со всех сторон: и ее поведение, и ее слова, и его на них реакция. Трекер на руке показывал учащение пульса.

Он знал, где она остановилась: в пятизвездочном отеле, похожем издали на дворец, а внутри на санаторий. По вечерам контрабасист, пианист и ударник играли там в лобби джазовые стандарты. Отдыхающие собирались в нарядном, выпивали и знакомились – Никита присоединился к ним, чтобы случайно столкнуться с Татьяной. В попытке расслабиться он вдруг изрядно набрался и очнулся у бара уже пальпируя сколиоз женщины старшего возраста и давая рекомендации по здоровью не только ей, но и ее мужу и сыну. «Что я делаю? – подумал он. – Возможно, это прорывается мое экзистенциальное одиночество. Возможно, мама была права и мне пора жениться».

Татьяна спустилась в лобби в шелковом домашнем костюме – но не послушать музыку, а узнать у бармена, до которого часа будет продолжаться этот, прости господи, вертеп.

– Я не могу отдыхать под такие громкие звуки – и кстати, на этом инструменте половина нот настроена на четверть тона вниз.

– Джаз-бенд играет до двадцати двух, в качестве комплимента можем предложить вам коктейль