Сомнительные активы - Лика Белая
Силы окончательно оставили её. Она опустила штангу на стойки и закрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Гнев ушёл, оставив после себя пустоту и странное, ясное спокойствие.
Михаил протянул ей бутылку с водой.
— Ну, и что за клиент такой, что ты так переживаешь? Не похоже на тебя. Обычно ты злая, но собранная. А сегодня… сегодня ты просто измотана.
Алиса вытерла лицо полотенцем, задержав его на секунду дольше, словно прячась.
— Не просто клиент. Спасательный круг. Кривой, косой, но другого нет. Придётся плыть.
— Понятно, — Михаил внимательно посмотрел на нее. В его глазах читалось профессиональное понимание и тень беспокойства. — Слушай, а может, хватит на себе всё тащить? Иногда можно и притормозить. Ты не стальной каркас, чтобы так с собой обращаться.
— А кто тогда? — она горько усмехнулась, снова чувствуя, как сжались её кулаки. — Жизнь не ждёт, пока я передохну. Если только когда сдохну.
— Жизнь подождёт, — парировал он, его голос прозвучал твёрдо. — Или ты хочешь, чтобы твой «спасательный круг» потащил тебя на дно от простой усталости?
— Спасибо, Миш, — выдохнула она, и впервые за этот день её улыбка получилась не идеально выверенной, а почти настоящей, уставшей. — Наверное, мне просто нужно было, чтобы кто-то это заметил.
— Я всегда замечаю. Просто редко говорю. Послезавтра — спина. Придёшь — расскажешь, не утонул ли твой спасательный круг, — он легко, почти невесомо похлопал её по плечу, и в этом прикосновении читалась не только поддержка, но и что-то ещё, едва уловимое, что заставило её сердце на мгновение замедлиться. Это было уже не просто братское участие.
***
Решение было принято. Её привело к нему не отчаяние, а холодная, выстраданная необходимость. Она пройдёт и через это унижение тоже. Как проходит каждую тяжёлую тренировку — через боль, злость и усталость, чтобы в конце остаться на ногах. Сильнее.
Алиса больше не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя бойцом, идущим на бой по жёстким, но понятным правилам. И это было куда лучше, чем беспомощная ярость.
Она снова открыла на телефоне письмо, пытаясь перечитать его откинув эмоции. Город стал для неё полем боя. И сейчас ей предлагали сдать свою гордость в обмен на жизнь своего детища.
«Хорошо, милый мальчик, — подумала она, и в уголке её губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Ты стал проблемой твоего отца. А я проблемы решаю. Давай посмотрим, кто из нас сильнее».
Глава 3. Убежище в кирпичных стенах
Студия «Звукорой» была его территорией, его норой. Она ютилась в полуподвале на задворках бывшего завода ЗИЛ. Отец считал это блажью, но в итоге махнул рукой — пусть сын играет, лишь бы не позорил фамилию на публике. Для Ивана же эти четыре стены, обитые звукопоглощающими панелями, пахшие старым деревом и пылью, были единственным местом, где он мог дышать полной грудью.
Иван откинулся от микшерного пульта, с силой проведя ладонями по лицу. В наушниках, сброшенных на шею, шипела тишина — позорный эпилог только что проигранного трека. «Молчание по расчету». Попытка загнать в мелодию ту самую ярость, что он испытал на проклятой телевизионной записи. Но из-под его пальцев вышло нечто гладкое, отполированное и мертвое. Музыка для лифта в бизнес-центре его отца.
— Ну что, гений, опять впустую киловатты жечь будешь? — раздался с дивана хриплый, знакомый до боли голос.
Лена, звукоинженер студии, скептически щурилась на него, попивая какой-то энергетик. Лена нравилась ему, она олицетворяла собой всё то, чего ему, выросшему в стерильном мире отцовских денег, так отчаянно не хватало. Выпускница Мерзляковки, она прошла путь от групп, игравших в подмосковных пабах, до этой студии. Её мнение он ценил куда больше, чем отзывы всех музыкальных критиков разом.
— Да уж, всё горит огнем, — ответил Иван, вставая. Он с размаху ударил ногой дубовый порожек, и острая, ясная боль стала честным наказанием. — Какая-то фигня получается. Опять это лакированное, коммерческое дерьмо, которого от меня ждут.
— А ты не пытайся «сделать круто», — Лена лениво поднялась и подошла к пульту. Её пальцы, украшенные грубыми серебряными кольцами, пролистали несколько дорожек. — Вот, смотри. Твой старый демо-трек, «Neon Rain». Помнишь, как ты его писал? После той истории с Porsche и вызовом родителей в полицию.
Иван поморщился. «Neon Rain» был сырым, местами фальшивым, но в нём была искренность. Отчаяние парня, который понимает, что его жизнь — это золотая клетка, а он — птица, которой годами подрезали крылья, пока она не забыла, что умеет летать.
— Тогда я не старался, — пробормотал он, отводя взгляд.
— Именно! — Лена ткнула пальцем в монитор. — Ты не старался понравиться. Ты просто вырвал это из себя. А сейчас ты опять в своей башне из слоновой кости. «Ах, какой я несчастный мальчик, папа меня не понимает». Это никому не интересно, Ваня. Кроме, может быть, таких же, как ты.
Её слова жгли, как спирт на ране. Но в этой боли была правда.
— Папаша прислал мне няньку, — вдруг выпалил Иван, поворачиваясь к ней. — Какую-то Алису Рейн. Менеджершу-управительницу. Чтобы «вернуть меня в русло».
Лена фыркнула, и в уголках её глаз собрались лучики смешинок:
— Ну, наконец-то! Может, она тебя, наконец, привяжет к батарее и заставит выучить таблицу умножения. А то стыдно уже, принц.
— Это не шутки! — он сжал кулаки, и белые костяшки резко выступили на смуглой коже. — Это последняя капля. Он теперь вообще не считает меня за человека. Я теперь бракованная игрушка, которую надо починить.
Он зашагал по студии, его тень, кривая и беспокойная, прыгала по стенам.
— Знаешь, что я сделал на том шоу? Меня загнали в угол, тыкали как палкой этими дурацкими вопросами о «наследнике империи». А я… я просто встал и ушел. Посреди эфира.
Он остановился, поймав в темном экране монитора своё отражение — искаженное холодной злостью лицо.
— И знаешь, что я почувствовал? Не гордость. Я почувствовал, как с меня сдирают кожу. Потому что понял: всё, что у меня есть — эта студия, эта музыка, вся моя якобы «свобода» — это тоже часть его системы. Он
