Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин
– Так наш русский самовар, значит, навел англичан на изобретение паровоза?
– Он самый. Не следовало бы только им самовар-то показывать. Извольте расчесть, какой теперича изъян для русского человека от этих самых чугунок происходит. Ямщики-то, которые ежели где были, все теперь спились. У меня дядя родной в ямщиках состоял, а кончил тем, что сгорел от вина. Да и зачем англичанам самовар понадобился, коли они чаю не пьют? В чайном деле только одни китайцы под нас подражают.
– А китайцы? Как те? Умеют они делать самовары? – допытывался седок. – Китайцы – самые ретивые чайники. Они чай пьют больше нас.
Извозчик обернулся к седоку и посмотрел на него.
– Зачем же вы это, барин, у меня спрашиваете? Вам лучше знать. Вы ученые и во всякой книжке читаете, – сказал он.
– Я хочу твое мнение знать. Мне интересно послушать, как ты об этом слышал.
– Китайцев наши собственные туляки-самоварники самоварному делу обучили – вот как я об этом слышал. Сам Александр Благословенный после выгона дванадесяти языков из Русского царства сейчас же послал к китайцам семь штук туляков-самоварников. Отрядил под команду Дибича Забалканского семь человек самых лучших мастеровых и послал при бумаге. «Так и так, – говорит, – господа китайцы, вы, – говорит, – народ смирный, супротив нас не бунтуетесь, чай нам завсегда присылаете, так вот вам в обмен за ваше чайное удовольствие. Вы нам чай шлете, а мы вам туляков посылаем. Пусть они вас самоварному делу научат».
– И туляки научили китайцев?
– В лучшем виде научили. Потом граф Дибич-Забалканский их назад привел. Ушли пьяные и оборванные, потому в Туле чем лучше мастер, тем он больше пьет, а вернулись назад с деньгами и трезвые. Китайцы им по мешку золотых денег сподобили, по ящику чаю дали. Это все за науку.
– Значит, Китай отрезвил туляков?
– Заневолю отрезвил, коли там водки и за рубль целковый стакана не найдешь. Вся земля чайная. Ни квасу, ни водки, ни пива, ни меду, а один только чай.
– И навсегда от водки отвыкли? – допытывался седок.
– Отвыкнет тебе туляк от водки! Дожидайся! Как же… Туляк – самый что ни на есть пьющий человек! Пьяным-то умом он только и хитер, а трезвый ничего не стоит. Трезвый он ни на какую выдумку не горазд. А пьяный он тебе и замок с хитрым запором смастерит, и ружье особенное… Как приехали назад из Китая, так, само собой, самым пронзительным манером у себя в Туле запили. Чего им? Деньги есть, на груди почет висит.
– Какой почет?
– А им за китайский самоварный поход граф Дибич-Забалканский медали на грудь повесил, да китайская мурза за обучение своих ребят самоварному делу по браллиантовой серьге каждому из них в ухо прожертвовала. Вот они ходили по кабакам да и величались. Чай женам отдали, а сами по кабакам странствовали. Большой почет от всей Тулы этим самым самоварщикам был. Купцы по целым четвертям одной сладкой водки им спаивали. В гости к себе звали, пирогами угощали, уру им кричали. Мне про все это дело сын того самого туляка-самоварника сказывал, который в Китай ходил. Уж и сын-то теперь старик, как лунь белый, – закончил извозчик и спросил седока: – Вам по Лиговке-то по какой стороне остановиться – по той или по этой?
– Переезжай через мост.
Извозчик стегнул лошадь.
Конец пьяного дня
День праздничный. Пробило одиннадцать часов. Целовальник, ражий мужик, в розовой ситцевой рубахе и плисовом жилете, поверх которого красовалась серебряная часовая цепочка, надетая через шею, вытолкал двух последних пьяных посетителей за дверь и запер кабак. Один из выпихнутых затянул песню и, шатаясь, побрел куда-то по переулку, где помещался кабак; другой остановился около запертых дверей кабака и кричал:
– Караул! Караул!
Это был мужичонка в рваном полушубке.
– Обокрали тебя, что ли, любезный? – спрашивали проходившие мимо.
– Караул! – кричал пьяный вместо ответа.
– Или недопил, или перепил – вот и буянствует, – отвечала за пьяного какая-то баба в синем суконном кафтане с неимоверно длинными рукавами, плюнула и пошла своей дорогой, бормоча: – Беда, которые ежели вином занимаются до бесчувствия!
– Караул! – продолжал надсажаться пьяный.
Подбежал городовой.
– Ты чего орешь! – крикнул он на мужичонку. – Кто тебя трогает?
Мужичонка подбоченился и еще раз перед самым носом городового крикнул:
– Караул!
– Украли у тебя что-нибудь, чертова кукла? Ну, говори… – допытывался городовой.
– Целовальник обидел… Полсороковки мы недопили, а он в шею… Нешто это по моде? Караул!
– Молчи и иди домой, а то сейчас в участок отправлю!
– О?! – протянул мужик. – А ты какой губернии, какого уезда, какой вотчины?
– Ну?! Трогайся! Дам свисток, вызову дворника, так уж тогда поздно будет.
– А какую такую он имеет праву не давать допить человеку? Вот эстолько еще на донышке осталось, а он выгнал. Спроси товарища. Где товарищ? Караул!
– Молчи, говорят тебе! Проходящие и то думают, что тебя ограбили. Ну, чего орешь!
– Товарищ пропал. Где товарищ? Караул!
– Нет, я вижу, ты хочешь в участке переночевать. Надо велеть тебя взять.
– Ой! А какую такую ты имеешь праву? Я генералу Забубенцеву потолки штукатурил. Вот что я… Раскуси.
Городовой улыбнулся.
– И раскусил, – отвечал он. – У генерала потолки штукатурил, так сам полковником сделался? Проходи, проходи, знай! Нечего тут караул кричать. Иной еще подумает, что ограбили тебя, а полиция не смотрит.
– Ограбили и есть. А нешто не ограбили? Вот эстолько было в сороковке на донышке. Мы, брат, тоже понимаем. Комендантское управление знаешь? Ну, вот мы там карнизы выводили. Сама генеральша…
– Выводи, выводи ногами кренделя-то, да и пробирайся подобру-поздорову домой.
– Зачем домой? Мы к мамульке пойдем. Мамулька у нас одна чувствительная есть, в прачках существует. Она и поднесет стаканчик, – бормотал мужичонка, продвигаясь по переулку, но вдруг обернулся к идущему за ним следом городовому и крикнул: – Чего по стопам моим праведным идешь? Стой там!
– Команду твою еще слушать не прикажешь ли? – милостиво отвечал городовой и продвигался на свой пост на угол переулка. – Ты моли Бога, что в участок-то не отправил тебя. Там бы с тобой поговорили.
– И я поговорил бы. Кому участок, а мне дом. Мы, брат, в участке-то бывали. Нам участок не страшен.
– Слышишь, ты не куражься! А то, ей-ей, прикажу тебя дворникам взять.
– Бери, бери!.. – подскочил к городовому мужичонка и опять подбоченился.
– И возьму. Неохота мне только вожжаться-то с тобой. А то дать свисток, и конец…
– За что? Ну, говори: за что?
– За дебоширство, за
