Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов
По вечерам Спрут сидел в кресле, гладил рыжего донбасского кота и, глядя в его зелёные спокойные глаза, отчётливо понимал, что только этот зверь, контуженный на правое ухо, может его понять. Кот довольно урчал, пригревшись на человеческих коленях, но был готов в любой момент сорваться с места и бежать прочь от бомбёжки.
– Признавайся, – улыбался Спрут, – что ты ел, пока я тебя не нашёл?
Кот мурчал и не спешил отвечать. Впрочем, сам вопрос был риторическим.
С каждым днём Спрут оттаивал, но до конца так и не мог расслабиться. Счастье было хрупким и временным, Спрут знал, что скоро ему опять надо будет возвращаться туда, где стреляют и убивают по-настоящему. И это возвращение запрограммировано, вшито в исходный код его, Спрута, судьбы. И никто не знает, что будет завтра. Он гнал эти мысли прочь, стараясь наслаждаться тем, что есть здесь и сейчас, но мысли, как червяки, копошились и копошились в голове, и не хотели пропадать насовсем.
За несколько дней до окончания отпуска Спруту позвонил отец:
– Лёня, сынок, кабанчика хочу забить на зиму. Поможешь?
Родители Спрута жили в деревне в Ленинградской области, как и все деревенские, держали своё хозяйство.
Нищему одеться – только подпоясаться! Спрут собрался, сел в машину и поехал к родителям.
Родная деревня в ноябре казалась расхристанной и унылой. Низкое серое небо придавливало её к земле, и гнёт этот стал с годами привычным, незаметным, как часть пейзажа.
В самом начале отпуска Спрут приезжал к родителям вместе с женой, но даже с ночёвкой не смог остаться. Не держало его в этом месте, хотелось выбраться поскорее, отбыть повинность и уехать.
– Не стал тебе прошлый раз говорить, – начал отец, когда Спрут вошёл в дом, – но ты изменился очень. Спокойнее стал, твёрже. Только глаза у тебя какие-то…
– Больные?
– Да, больные.
– Это пройдёт, бать.
– Хотелось бы… Может, по пять капель?
– Не, бать. Я за рулём, вечером обратно поеду.
– Оставался бы на ночь, посидели бы за бутылочкой, как раньше. Я баньку затоплю. А?..
– Жена ждёт. И кот, – улыбнулся Спрут.
– Ну смотри сам.
…Борова за ноги выволокли из свинарника. Он был здоровый, жирный, чувствовал приближение смерти, визжал и брыкался изо всех сил.
Отец навалился на него сверху, прижимая к земле и крикнул:
– Вяжи ему ноги!
Спрут ремнём перетянул задние и передние ноги. В дворе были вбиты в землю два металлических штыря, и свинью привязали к этим штырям за ноги.
– Может, сам? – отец протянул Спруту длинный острый нож.
– Нет.
Спрут смотрел в глаза свинье и не мог отвести взгляда. Животное чуяло скорый конец, продолжало визжать и трепыхаться, бороться за жизнь. Перед глазами у Спрута возникла вереница трупов, гниющих вповалку по дороге от мостов до Дозора-один. К горлу подкатил комок тошноты.
Отец сел на кабана сверху и быстрым уверенным движением вогнал нож в шею, перерезая артерию. Свинья взвизгнула, забилась в предсмертной судороге и тут же опросталась. По двору разлился запах мочи. Густая кровь хлынула из раны и потекла по земле, смешиваясь с осенней грязью.
У Спрута закружилась голова, его затошнило. Он начал часто дышать и пятиться к калитке. Но по-прежнему не мог отвести взгляда от свиньи. И когда животное замерло окончательно, Спрут толкнул спиной калитку, развернулся и побежал по улице изо всех сил.
– Лёня, ты чего? – крикнул отец.
Но Спрут не хотел и не мог отвечать. Он просто бежал, бежал и никак не мог остановиться. Необъяснимые рыдания сдавили грудь.
На краю деревни у пруда он остановился и заорал, выхаркивая в небо всю накопившуюся боль. Орал и плакал, и чувствовал, как с каждой секундой становится легче.
Через два дня он сел в автобус и поехал обратно в Донецк.
12
Вожак очнулся в каморке и долго, не открывая глаз, не шевелясь, прислушивался к промке, стараясь понять, чем она дышит, чем живёт и чего хочет. Вот засвистела мина, упала где-то наверху и не разорвалась, вот ёкнула пустая пластиковая бутылка – крыса пробежала; в соседней комнате застрочил по хохлячьим позициям пулемёт. Вожак лежал и не хотел открывать глаза, не хотел вставать, не хотел есть, пить, дышать… Он ничего уже не хотел. Вязкая обречённость засасывала его в своё нутро.
Наконец, он открыл глаза, привстал со шконки. Сопревшие ноги требовали свежего воздуха, но Вожаку было лень снимать сапоги.
– Проснулся, Кирюха? – спросил Француз.
– Да… Сколько времени?
– Три часа.
– А ты чего не спишь?
– Не знаю. Не спится.
Француз был обычным русским парнем, не картавил, не шепелявил. Его звали Коля, а жена до войны называла его Николя с ударением на последнюю гласную, на французский манер. И он выбрал себе позывной Француз. Ему казалось, что таким образом сохранится невидимая связь с домом, с женой, с прошлой жизнью, в которую он страстно желал вернуться.
– Кофейку? – кивнул Француз на газовую горелку.
– Можно.
Француз зажёг горелку, поставил кипятиться кружку воды. На соседних нарах спал Калина, спал по-детски беззаботно, улыбался и посвистывал во сне.
За стеной опять раздался свист, прилетела ещё одна мина и на этот раз взорвалась рядом с Черёмухой, так, что стены и потолок задрожали. Но Калина даже не шелохнулся, продолжая досматривать какой-то приятный сон.
– Спит, как убитый, – усмехнулся Француз.
Вожак ничего не ответил на эту фразу.
– Извини, я не то имел в виду…
– Всё нормально, Коль.
Потом долго сидели молча, отхлёбывали горячий кофе, заедая протеиновым батончиком. Думали каждый о своём. Точнее, Француз думал о своём, а Вожак ни о чём не думал. Кириллу хотелось пропасть, перестать существовать на этом свете. До колючих слёз, до комка в горле он ощущал собственную ненужность, слабость и бесполезность. И ещё невозможность что-либо изменить.
– Не люблю зиму на Донбассе, – произнёс наконец Француз.
– Почему?
– Холодно.
– Дома в Питере ещё холоднее.
– Дома просто холодно. А здесь холодно, и все хотят тебя убить.
– Ну не все. Только хохлы.
– А, ну это, конечно, меняет дело.
Они помолчали ещё немного.
– Я тут долго думал, – продолжил Француз. – Вот мы ставим мины, закидываем ПОМки к хохлам, делаем заряды для сбросов и комиков… Кто-то подрывается на наших минах, кого-то убивают наши заряды… Тебя совесть не мучает?
– Нет. Вообще по барабану.
– То есть спишь спокойно?
– Абсолютно. Никакие мёртвые во сне не приходят.
– А почему?
– Это просто моя работа. Вот она такая.
