По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Когда Василенко, уступив место другому плясуну, подошел ко мне, я похвалил его:　

— Молодцом! У вас просто талант к этому.　

— Эх, дядя Петя! — ответил он. — Вот пляшем, а на душе кошки скребут. Какой у меня талант, если я Панасюка найти не могу. Он еще много крови нам перепортит.　

Он был прав, но об этом мне придется рассказать позднее. А пока добавлю только, что, хотя «пятая база» просуществовала недолго, Василенко так и остался «начальником бдительности» — начальником особого отдела в первой бригаде.

Партизанские тылы

Мы постоянно слышали, что партизанские отряды — это войска без тылов, войска, у которых нет своего хозяйства, для которых тылом является окружающая местность со всем ее населением. Мы считали это непреложной истиной. Тактика мелкой войны, тактика неуловимости, подвижности, тактика неожиданного удара именно там, где враг менее всего ожидает нас, — короче говоря, вся наша практика, как нам казалось, полностью соответствовала этой установке. В самом деле: если бойцы отряда сами варят в ведрах на лесных кострах похлебку из продуктов, захваченных у противника, едят хлеб, испеченный крестьянами соседних деревень, сами стирают свое белье, редко и случайно моются в деревенских банях и даже раненых товарищей своих оставляют на попечение местных жителей — такой отряд не нуждается в тыловых службах. Такой отряд живет, как на походе, и вокруг лагеря выставляет только непосредственное охранение метров на двести, на триста — лишь бы это охранение успело вовремя предупредить о нападении противника. В бой такой отряд обычно не вступает, а в случае облавы бросает свой лагерь, унося в заплечных мешках все свое имущество, оставляя пустые землянки да потушенные костры. Партизаны исчезают в лесу, просачиваются между гарнизонами врагов и снова собираются за их спиной. Мы привыкали сами и приучали к такой беспорядочной и трудной жизни наших молодых товарищей, зная, что ее неудобства и бедствия неизбежны в этих условиях.　

Но отряды росли. Нам волей-неволей приходилось обзаводиться хозяйством, какими-то запасами. Для борьбы с эпидемиями, свирепствовавшими на оккупированной фашистами территории, мы строили свои бани. В отрядах появились врачи, организовывались партизанские госпитали. Бросать на произвол врага свои лагеря становилось все труднее и труднее, тем более что иногда это имело тяжелые последствия. Так, например, осенью 1942 года, когда мы стояли около Выгоновского озера, гитлеровцы во время большой облавы обнаружили наш госпиталь, скрытый на островке среди болот. Правда, легкораненым и охране удалось уйти в лес, но тяжело раненный лейтенант Криворучко и двое врачей были захвачены и замучены карателями.　

На Волыни стало еще труднее. Здесь на нашем попечении были так называемые цивильные лагеря: сотни людей, бежавших от захватчиков и не способных носить оружие, — старики, женщины, дети. Мы не могли бросить их. Последний раз, когда — в декабре 1942 года — фашисты устроили на нас большую облаву, мы целыми обозами вывозили население цивильных лагерей на новые места.　

Постоянная угроза облав и сложность эвакуации заставили задуматься над перестройкой всего нашего быта, а в связи с этим — и над новой организацией охраны　лагерей. Пора было переходить к оседлому образу жизни, обзаводиться собственным хозяйством, создавая вокруг себя сплошной партизанский район. Он уже создавался. Сама жизнь требовала отказа от общепринятой партизанской тактики, и мы практически выполняли это требование, не замечая, что расходимся с теорией.　

Начало было положено еще до облавы: полицейские участки и сельуправы в окрестных селениях мы ликвидировали, а оставшиеся старосты были настолько напуганы партизанами, что не осмеливались выполнять никаких фашистских распоряжений.　

Немцы усиливали свои гарнизоны в городах и районных центрах и, не имея возможности опираться на старост, делали время от времени налеты на села, хватали молодежь для отправки на работу в Германию, грабили крестьян. Борясь с налетчиками, мы и до облавы выставляли кое-где партизанские посты, а возвратившись после облавы на старые места, заменили эти посты целой системой партизанских застав и комендатур, которые защищали селения от притеснений гитлеровцев и бесчинств националистских банд, являясь как бы органами советской власти. В то же время наши заставы должны были нести и сторожевую службу, предупреждая нас о появлении врага, задерживая его на дальних подступах, давая нам возможность собрать необходимые для отпора силы.　

* * *　

Когда-то нескольких караваев хлеба, испеченных крестьянами Липовца или Московской Горы, достаточно было на целые сутки всему отряду; одного барана с избытком хватало на наш партизанский суп; одной коровьей туши за глаза достаточно было на два дня. Теперь и мяса требовалось значительно больше и варить его просто в ведрах было слишком канительно и неудобно; крестьянские печи тоже теперь не могли уже полностью удовлетворить нас хлебом — нужны были свои пекарни.　

Первым практически решил эту задачу Анищенко, всегда отличавшийся хозяйственностью; партизаны его отряда при помощи инженеров Шварака и Тимошенко построили универсальную печь. В нее был вмазан котел, сразу заменивший все ведра, висевшие над кострами. В печи можно было и хлеб печь, а за специалистами-пекарями дело, конечно, не стало. По этому же образцу («по типовому проекту» — как шутили у нас) сложили печи и у Картухина, и у Макса, и у Крука. Дело было за мукой. Добывать готовую муку нам удавалось очень редко; обычно мы отбирали у фашистских заготовителей зерно: пшеницу, рожь, гречу, овес, ячмень. Этого было много. Но где молоть? Большинство мукомольных предприятий, приведенных гитлеровцами в негодность, бездействовало, уцелевшие мельницы в городах и районных центрах снабжали мукой фашистские гарнизоны и учреждения. Официально писалось, что будто бы на этих мельницах могут молоть свой хлеб и крестьяне, практически же с привозящих требовали столько справок об уплате и выполнении всяческих налогов и сборов, поставок и повинностей, установленных немцами, что никто своего зерна не привозил. К тому же и норма была ограничена: хлеборобам разрешалось оставлять себе зерно из расчета по 40 граммов на едока в день. А партизаны могли являться на эти мельницы только с оружием в руках; такие налеты делались нами не часто и не регулярно.　

Крестьяне оккупированных областей вынуждены были вернуться к самой допотопной технике размола зерна. В лучшем случае у них были ручные жерны, крутить которые очень тяжело, а муки получается мало. А чаще — ступа и пест: толки, как толкли твои предки еще в каменном веке. Скрепя сердце можно было еще мириться с тем, что крестьяне, которым мы отдаем зерно, пользуются этими допотопными способами размола, чтобы испечь нам хлеб, но ставить партизан на такую работу