Сверхдержава - Сергей Дедович

объединяться с инфицированными коллегами в группы, а потом кошмарить тот народ, которому должны служить – постепенно блюстители закона превращаются в главзомби: покрытые трупными пятнами, с гнойными ушами и глазами, в несвежей форме они врываются в дома, разрушают семьи, избивают женщин, насилуют мужчин швабрами и бутылками на глазах жён, детей и родителей – но есть и незаражённые полицейские, оставшиеся людьми, они видят, что происходит, и начинают бороться с зомби, и битвы эти кровавы.

Эпизоды «Сверхдержавы» я инкрустировал сценами из жизни простых людей: отставных солдат, вернувшихся в свои города и не отыскавших там желанную новую жизнь, кем-то аккуратно похищенную, а оттого вынужденных пить и разрушать себя, вымещая боль в домашнем насилии, провинциалов без достаточного культурного уровня, на почве ревности убивающих любимых и их новых любовников, жителей окраин мегаполисов, предающихся разврату и пьянству, кладущих себе на языки то, от чего взвывают сирены, гибнущих от передоза, СПИДа или в барных драках, жителей центров мегаполисов, которые могли бы и выдержать, но переполненный жестокостью и бездуховностью мир захлёстывает их большими волнами со всех сторон, каждый день толкая к краю, – выживут только любовники: ты и страна Россия.

Были на планете БДСМ и наши с Мариной Михайловной герои – я назвал их Марина Михайловна (любые, даже однобуквенные перемены её имени-отчества счёл кощунственными) и Ледович («лёд» вместо «беды» – твёрдо, холодно, северно, первобытно), Ледович с Мариной Михайловной расходились и сходились часто и болезненно, со всеми изощрёнными переписками и грязными постельными сценами, только сверхдержавная Марина Михайловна была куда более жестокой и изощрённой, чем моя (для этого мне пришлось использовать всю свою фантазию: однажды книжная Марина Михайловна ни с того ни с сего бросила Ледовича прямо посреди минета: за мгновение до того, как он кончил, внезапно перестала сосать, врезала кулачком ему по яйцам и, пока он корчился от боли, встала с колен, вытерла лицо и грудь краем простыни, оделась и, ничего не сказав, ушла навсегда), я должен был насыщать текст страданиями, и я всыпа́л героям по муниципальной программе.

Каждый страдал по-своему: поддерживающих Алексея Нормального граждан я регулярно выгонял на улицы и площади, чтобы они требовали отставки правительства, честных выборов, снижения пенсионного возраста, лучшего отношения к бездомным животным, уменьшения газовых выбросов в атмосферу, свободы эротического самовыражения, а их там встречали лишь холод, непогода, дубинки главзомби да наручники и электрошокеры СТРАПОМОНа (Силовой Точечного Реагирования Агрегатор Подчинения Особо Митингующих Особей Народа – одна из структур Министерства боли).

Текст приняли без правок, на будущий же день я получил сумму, о которой мы договаривались с Писистратом, и впервые за долгое время почувствовал себя человеком, «Отлично, – сказал я себе, – необходимо заработать кучу денег, чтобы доказать, что если человек богат, то это ещё не значит, что он не сумасшедший», я начал раздавать долги Иннера и собственные (пока без кредитов), и у меня даже оставались деньги, чтобы снять отдельную квартиру – Марина Михайловна помогла мне её выбрать, прискользила тоненькой лисонькой с маленьким рюкзачком, с румяным личиком в вихре огненных косм, мы с ней пришли условленным вечером на Литейный, пятьдесят один, близ сквера Анны Ахматовой, где дворик театра на Литейном, а в нём на трансформаторной будке изображена стоящая на коленях покорная рыжая, нас встретили неприметный риелтор и хозяин квартиры Вадим – долговязый сухощавый дед с маленькими, запрятанными глубоко в морщинах глазами, с большим, горбатым, что у той птицы о трёх головах, носом – хрупким, едва не пропускающим свет.

Раньше Вадим продавал картины в Европе, а потом разочаровался в своих хапугах-партнёрах и стал рантье: ему принадлежит большая квартира, он разделил её на три квартиры-студии, в двух из них сделал ремонт (в третьей – в процессе) и теперь сдаёт, в моей студии просторно, сорок квадратов, высокий потолок с лепниной, неплохая ванная комната, хотя пол в ней почему-то и покрыт линолеумом – видно, Соколиный Нос сэкономил, очень уж он любит деньги, это слышно уже по тому, как он произносит слово «деньги», все слова он произносит обычно, но слово «деньги» – с каким-то сладостным придыханием, с улыбкой вожделения, беря звук из самого нутра, вибрируя телом, сам он этого, вероятно, не замечает, квартира хороша, и мы с Вадимом бьём по рукам, подписываем договор и рассчитываемся наличными – завтра могу заезжать.

– Должна заметить, что квартира, которую ты арендовал, имеет массу достоинств, – щебечет довольная Марина Михайловна, когда мы остаёмся одни и садимся в такси, сегодня мы будем ночевать у неё, сегодня я её впечатлил, – там паркет такой хороший, высокие потолки… ванная только не очень… – всё это её действительно интересует.

Мы у неё дома, мы пьём вино и целуемся, я на порнодиване, Марина Михайловна передо мной, роняет наряд, вознаграждает меня всеми ласками, каких бы я ни пожелал, а жизнь научила меня в те редкие моменты, когда можно всё, делать всё незамедлительно – и точка.

– Ты маньяк, насильник, – с отрешённой серьёзностью лепечут губки Марины Михайловны, когда я с неё слезаю, кончив двухчасовую баталию, и мне не по себе от этого её выражения чувств, но всё же оно мне больше приятно, чем нет, пусть маньяк, пусть насильник, сама такого выбрала, сама привела сюда, моя прекрасная Гюльбахар, пока я засыпаю, мне в голову приходит двустишие, и я успеваю его записать:

Жук упал, но встать он смог,

Видно, бог ему помог.

Утром, пока Марина Михайловна спит, я просыпаюсь и, любуясь ей, обращаю внимание на документы, лежащие на её прикроватной тумбе: это паспорт страны России – его выдали ей спустя восемь лет, которые она прожила здесь с казахским, для неё это было событием, – а рядом ещё кое-что: военный билет страны России, такой же, как у меня, цвета запёкшейся крови, с именем, фото и данными Марины Михайловны, про него она мне не рассказывала, и мне кажется, что это сон, но я не могу проснуться, так что бужу Марину Михайловну:

– Милая, откуда у тебя военник?

– Что происходит, – молвит она недовольно, не открывая глаз, – ты кто такой?

– Мариша, откуда военник?

– Я медик, нам их выдают, обоим полам.

– А если будет война?

– Значит, поеду на войну, чего пристал, выходной, дай поспать!

– Получается, вместе поедем, будем как в том романе: я солдатом, а ты медсестричкой…

Тут Марина Михайловна наконец распахивает глаза и строго молвит:

– С чего это медсестричкой – я врач, значит, буду врачом.

– Ну да, – я понимаю, что сглупил, – конечно, ты будешь военным доктором… то есть надеюсь, что не