Сверхдержава - Сергей Дедович

в друга миры удивительно разные, и в одном из них может быть рай, в другом ад, в третьем – оба, и не факт, что смешаны в равных пропорциях, в четвёртом – нечто иное, что есть и не рай, и не ад, и не грешное их дитя, а что-то такое, чего телезритель доселе не видел, и один из таких миров проектировал Сергей Иннер, и теперь, чтоб его взрастить, я должен был выжить сам и дать жизнь тому, иному, дать читателям и телезрителям возможность войти туда, поняв, а затем показав: это тоже возможно.

Мириады реальностей, полигон из трущоб и замков: в замках живут господа, в трущобах живут рабы, и рабы могут стать господами, а господа могут стать рабами, но трущобы и замки крепки: они лишь меняют в себе господ и рабов, но что делать тем, кто не хочет ни рабом быть ни господином, кто хочет, чтоб были не трущобы и замки, а хорошие дома, и как выстроить новый дом, не став тем, кого презираешь?

С вершины не видно дна, а со дна – только её, потому господа с высоких смотровых башен своих замков рабов почти не различают, а рабы, кроме башен замков, разглядеть иного не в силах – даже того, что они рабы, – а не знающий, что он раб, обретать свободу не хочет – он готов защищать своё рабство с небывалым подобострастием.

Альфа-банк выдаёт мне кредит, некто в замке на это согласен, хотя лично меня он не знает – разглядеть меня невозможно, он согласен просто на то, что при соблюдении правил сотрудники подчинённых служителей менеджеров приспешников совета директоров выдадут мне эти деньги, а я буду должен отдать – немного позже и больше.

Если бы этот некто мог узнать меня существенно ближе, он бы дал мне в долг без процента, а может быть, и подарил деньги, однако, скорее всего, тогда эти деньги мне бы не были нужны, ибо если бы я знал его близко, то был и сам из господ и не знал, что такое нужда, – а поскольку я не из господ, а родился в глухих трущобах, я теперь слабее раба, я рыба, жарящаяся на горячем песке межмирья, и я должен вырастить свой новый мир или умереть.

Если бы некто из замка ведал о моих человеческих качествах, моей воле, моих намерениях, он сказал бы своим подчинённым, а они своим подчинённым и так далее по цепочке, чтобы мне больше не звонили, чтобы мне простили кредит, чтобы мне дали больше денег, чтоб меня пригласили в замок, чтобы мне предложили господство, а я бы от него отказался, тем самым перезагрузив систему и запустив её с новыми правилами.

Однако же некто в замке не знает обо мне и прочих, кто жаждет зиждить серединное царство силы меж этих трущоб и замков, а иные могут сказать: господам оно и не нужно, а что нужно – так чтоб оставались, как сейчас, господа и рабы.

Это будет отчасти правдой, но только для тех господ, что себя потеряли в стремлении быть господами вечно, и только для тех рабов, что себя потеряли в обречённости быть только лишь рабами – и те и другие желают видеть на флаге страны России лишь красный и белый, превратить триколор в диколор, но серединное царство силы есть бескрайнее синее море, из которого вышла жизнь, есть бескрайнее синее небо, куда эта жизнь идёт.

Если мы утратим синий цвет, то останутся красный и белый, смешаются кровь и молоко, рабы с господами останутся наедине, для всех из них это будет кошмаром: они встретят друг друга впервые и увидят, как далеки от того, чем представляли друг друга – это будет крах идеалов.

И рабы могут стать господами, а потом опять стать рабами и вращаться по кругу далее, или – всякий из них может стать основателем нового мира: пусть Америка давно открыта, но её открывали снаружи, открывать же страну Россию необходимо изнутри, показав всем рабам с господами, что они могут быть чем-то невиданным, а уж если не захотят, то смогут продолжать свои игрища так долго, как им будет угодно, хотя бы всю ближайшую вечность – такой вот слоёный пирог.

«Как относишься к пирогу с тыквой?» – написала Марина Михайловна, прервав мои измышления, – я ответил, что с пиететом, умолчав, что любая еда (кроме осточертевшего риса) в данный период истории вызывает у меня слёзы радости, – «Я такой пирог испеку, – сообщила Марина Михайловна, – только есть сама не хочу и прощупываю рынок сбыта», – я ответил, что рынок в восторге от прощупываний и от приглашения – если это, конечно, оно.

Оказалось, что это оно, и пирог с тыквой восхитителен, мы с Мариной Михайловной ужинаем на её фильдеперсовой кухне, пьём вино, купленное на мои последние, а потом курим на балконе, и доктор Марина роняет: «Пирогом не совсем довольна – чёрствый корж» «Зато нежная тыква», – отвечаю на это я, чувствуя, как над нами сгустились титры: «Чёрствый корж» и «Нежная тыква» – читая их, Марина Михайловна улыбается мне сквозь дым, и я теряю рассудок.

Я целую Марину Михайловну, мы возвращаемся в светлицу, я раздеваю Марину Михайловну и бросаю её на кровать в золоте света вечернего, косо падающего сквозь занавесь, я целую её везде, сладко расцветают бутоны её истомившихся грудей, я тону в тонких белых и рыжих линиях, её йони благоухает, манит духом мирты и ладана, я готов её есть часами, однако Марина Михайловна вскоре меня останавливает, она сильно хочет мой член, и она получает мой член, и она знает, что с ним делать, она тело изучала в мединституте, порнозвёзды курят в стороночке, «Знаешь, как появился минет?» – шепчет она между делом, – «Расскажи» «Самки пробовали член на вкус, чтобы убедиться, что он не инфицирован» «Бля, правда, что ли?» «А хуй его знает», – я смеюсь и говорю: «Ладно, в рот – это как-то по-гейски», беру Марину Михайловну целиком, тугую как барабан, с полным оттягом рыжих косм, сжимаю тонкие руки, плечи, гребни подвздошных костей и лебединую шею, хлещу румяные щёки, её стон – это песня жизни, бурнопенны мои извержения, мы прокладываем дорогу в серединное царство силы.

Истинно русская женщина, потомок семьи Ломоносова, Марина Михайловна выросла в Казахстане, отец инженер телебашни, мать-рентгенолог не знала до (вроде) шестого месяца, что беременна, и продолжала ежедневную практику с рентгеном, так что девка вышла даже не гиперактивной, а радиоактивной, что меня дико будоражило,