Сегамегадрайв - Сергей Дедович
* * *
Менты постучали в мою дверь ровно в семь утра. Моё холодное одиночество приехали скрасить два плотных мужика в штатском и молодая женщина в погонах капитана. Первый зашёл, всё сфотографировал и ушёл. Второй остался сидеть у меня в комнате и записывать — капитанша задавала мне вопросы. Меня спасла та совокупность факторов, что вопросы задавала именно она и что я очаровашка. Безусловно, она понимала, что произошло, хотя и не подавала виду. Я сидел на диване, за моей спиной висела картина с Хантером Томпсоном в пустыне и надписью «Лизардгин — сделай сам»[3]. Я рассказал всё, что мог рассказать, глядя в пол, чтобы не светить моими уже чёрт знает какими пешками.
Базис моей истории заключался в том, что я жертва адского карнавала на улице Рождественской. Я рассказывал: «…И вот я открываю дверь, а передо мной стоит Дестрой… то есть Никита Витальевич. Я вижу, что с ним что-то не так, предлагаю зайти. А он заходит и сразу выходит…»
В этот момент я понимаю, что смотрю уже не в пол, а ей в лицо, будучи не в силах скрывать эмоции. И на её лице подтягивается улыбка. Всё она понимает. Я делаю вдох, делаю выдох, опять смотрю в пол и рассказываю дальше.
Когда мы закончили, мужик, который записывал, протянул мне лист показаний на подпись. Меня всё ещё таращило, и буквы утекали. Я сказал: Мне непонятен ваш почерк. Тогда он зачитал мой рассказ. Концовка была просто отличная: «При мне Никита Витальевич никогда не употреблял наркотики, и сам я их не употребляю». Я выхватил у мента ручку и подписался под этими словами.
Полицейским нужны были понятые. Они спросили, кто ещё здесь есть. Я сказал, что здесь мало жилых помещений, в основном творческие студии. Они пошатались по этажам, набрели на закрытую дверь студии Олега Вдовина, где всё ещё продолжалась вечеринка. Если бы кто-нибудь им открыл, мои показания ушли бы в трубу. К счастью, никто не открыл. Всё, чего добились менты — диджей Тризна через форточку проорал им: Идите на хуй! Они походили по коридорам ещё немного, пофотографировали арт-инсталляции и ушли.
* * *
Днём менты позвонили мне и сказали, что я должен приехать в отдел, чтобы дать показания ещё раз. Я приехал. Первым, что мне сообщили, было то, что когда Дестроя загрузили в скорую, у него в руках нашли записку. В ней было сказано, что он был на вписке, где его избили и выбросили в окно. Учитывая, что у Дестроя были наполовину отгрызены им самим пальцы, а его ум был далеко за разумом, я не мог позволить себе в это поверить. Рассказал всё заново. Менты сказали мне «спасибо» и попросили, раз уж я здесь, быть понятым в другом деле. Я согласился. Ведь я лучший помощник легавых — особенно после того, как поиграл в разработанную белорусами игру 'This is the police'.
Меня отвели в комнату допроса. Там сидел грустный NPC в кожанке на голое тело. Мент сказал ему: Ну рассказывайте ещё раз, что вы сделали. Он стал рассказывать, как по синей лавочке насмерть забил свою жену табуретом, и как ему теперь стыдно, и что он теперь хочет умереть. Я дослушал, расписался и вышел из отделения.
Подходя к дому, встретил снегоуборщика, которому заплатил ночью. Попросил его заменить мне окно. Мы договорились. Через два дня он это сделал. После чего я собрался и переехал.
Я переехал в дом своего детства. Без присмотра батька он сделался очень пошатанным. Теперь я был здесь один: бабушка умерла, мама переехала к отчиму. Дом на дереве зарос паутиной. Я взял лопату, выкопал во дворе яму, обложил её кирпичом и сделал мангал. Предночьями готовил себе еду на огне. Мне всегда нравилось смотреть костёр — этот древнейший телевизор.
Среди моих детских вещей мне попался Тетрис. Мне удалось его оживить и сыграть. Чёрные фигуры летели вниз по экрану, и я думал о непрерывности зла. Ты постоянно делаешь зло. Беспрерывно. Не потому что ты злой, а потому что время идёт. Экран заполняется падающим откуда-то злом. И нужно постоянно складывать зло так, чтобы оно себя изживало, тем оставляя тебе пространство для новых манёвров. Нельзя, чтобы экран переполнился злом.
Я проведал Дестроя в больнице. В его руке была титановая пластина, все пальцы были в бинтах, но он уже пришёл в себя. Я спросил: «Как это с тобой произошло? Как ты пришёл к тому, чтобы выйти из окна?» Дестрой ответил: Мне казалось, что я вылетаю в окно с двумя крыльями за спиной и с двумя золотыми автоматами Калашникова в руках и делаю ра-та-та… Не могу сказать, что я в это поверил. Я помнил ужас, который видел в глазах Дестроя — люди в такой степени паники могут начать испражняться сырым мясом. Я видел, как этот ужас растворял его сознание, ещё пока мы стояли на улице, под снегом, перед храмом божьим. Когда Дестрой говорил: Всё, пиздец, мне пиздец, машине пиздец… — не было похоже, что на него снисходит благодать.
* * *
Да, я переехал на фазенду. Но мои друзья продолжали жрать не предназначенную для людей кислоту. Я говорил им: Вы играете в русскую рулетку с сатаной, ебанутые. Но они не слушали, ведомые жаждой приключений и дофаминовой инфляцией. Когда Дестроя выписали и сняли швы с пальцев, он к ним присоединился. Они не возражали.
Они были на мальчишнике за городом. Компания поделилась на два лагеря: те, кто будет есть кислоту до похода в баню, и те, кто после. Дестрой был среди первых. Его оставили с двумя нормиксами, одного из которых Дестрой знал с детства. Они закинулись добами, сидели, разговаривали, и кто-то из нормиксов спросил Дестроя: Ну как, тебя прёт? А такие вопросы нельзя задавать людям в кислоте. Это как зайти в кислоте в «Макдак» или торговый центр — ничего хорошего не выйдет. Дестрой, услышав этот вопрос, понял, что не хочет в тюрьму, а чтобы не попасть в тюрьму, ему необходимо сделать только одно: набить морды тем двоим. И он выбил зубы другу детства. Второму тоже досталось. Прибежали ребята из бани, стали их разнимать. Нормиксов запихнули в машину и увезли подальше. Дестроя успокаивали как могли, но он настаивал: «Я не хочу в тюрьму! Не пойду в тюрьму!» И по классике отгрызал себе пальцы.
