Михаэль - Герман Банг

замѣтилъ онъ. — Ужъ говорили бы прямо, что ремесленники… Почему нѣтъ? Вѣдь въ корнѣ — таково ихъ мнѣніе о всѣхъ тѣхъ, кто что-нибудь умѣетъ.

Фру Адельскіольдъ, слышавшая слова мужа и, вѣроятно, желавшая перемѣнить тему разговора, обратилась къ де-Монтьё, слегка возвысивъ голосъ:

— Правда, мы собираемся провести это лѣто въ Нормандіи.

Господинъ де-Монтьё наклонилъ голову и произнесъ едва слышно:

— Мнѣ прямо не вѣрится.

— Почему? — спросила фру Адельскіольдъ, не понимая. Де-Монтьё отвѣтилъ, смущенный:

— Не знаю.

И слегка волнуясь, онъ минуту спустя прибавилъ уже въ тонѣ разговора:

— У насъ тамъ имѣніе.

— Вотъ какъ? — сказала фру Адельскіольдъ. — Да, да, совершенно вѣрно, вѣдь я же это знаю.

И стараясь сгладить то равнодушіе, съ которымъ, какъ она сама почувствовала, были ею произнесены эти послѣднія слова, она сказала:

— А что же, собственно, вамъ предсказали, герцогъ?

Господинъ де-Монтьё посмотрѣлъ куда-то вдаль и сказалъ, причемъ на губахъ его заиграла улыбка:

— Нѣчто очень хорошее.

— А…

— И, — продолжалъ молодой герцогъ, — нѣчто такое, что никогда не можетъ сбыться.

Фру Адельскіольдъ посмотрѣла какъ тогда, за столомъ, на потупленное лицо герцога (быть-можетъ къ тому ее невольно побуждалъ звукъ его голоса) и сказала:

— Почему вы говорите, что это никогда не сбудется — вы, вѣрящій въ предсказанія?

Губы герцога едва замѣтно дрогнули.

— Ибо существуютъ вещи, о которыхъ з н а е ш ь, что они не могутъ случиться.

И точно желая разогнать печаль, причину которой она не знала, фру Алиса, мѣняя тему, спросила:

— Гдѣ находится ваше норманское имѣніе?

Де-Монтьё, который въ это время сѣлъ, назвалъ мѣстность.

Свое дѣтство онъ провелъ послѣ смерти отца почти исключительно тамъ: вмѣстѣ съ своею матерью и сестрами. Въ паркѣ замка имѣлись такіе дубы, какихъ нѣтъ нигдѣ во всей Франціи. О нихъ сложилось преданіе, будто они погибнутъ вмѣстѣ съ послѣднимъ Монтьё. Странно, когда умерла его единственная сестра, маркиза де-Бопэръ, молнія сразила не менѣе пяти дубовъ.

— Не случилось ли это пять лѣтъ тому назадъ, когда умерла ваша сестра? — спросила фру Адельскіольдъ.

— Да, пять лѣтъ.

— А она была еще такъ молода…

Фру Адельскіольдъ сжала свои плечи, точно ее пронзилъ сквозной вѣтеръ, дувшій откуда-то, изъ растворенной двери.

— Да, такъ молода, — сказалъ герцогъ; и, почтительно наклонивъ свой стройный станъ, онъ продолжалъ разсказывать о родномъ замкѣ. Ни одно дерево не было ему такъ дорого, какъ дубъ. Онъ такой к р ѣ п к і й. И улыбнувшись, но такъ печально, какъ только могутъ улыбаться люди старинныхъ родовъ, которые все видѣли, которые, казалось, все пережили — все, что видѣли и что переживали ихъ восемнадцать предковъ, онъ проговорилъ въ силу какого-то страннаго сплетенія мыслей, которое поняла фру Адельскіольдъ;

— И что только ни приснится въ дѣтствѣ.

— Да.

Фру Адельскіольдъ откинула свою голову такъ что лицо оказалось въ тѣни двухъ пальмъ, стоявшихъ позади ея кресла — и голосъ ея слегка дрогнулъ при послѣднемъ словѣ.

— Но гордость моей матери, — продолжалъ герцогъ, — это аллея акацій, посаженныхъ въ день ея свадьбы.

Фру Адельскіольдъ мгновеніе сидѣла неподвижно. Потомъ она сказала, не мѣняя положенія своей головы:

— Нигдѣ нѣтъ такихъ великолѣпныхъ акацій, какъ въ Богеміи.

Учитель и Свитъ, которые вотъ уже почти тридцать лѣтъ не могли обойтись одинъ безъ другого (хотя едва ли, въ сущности, имѣли что-либо сказать другъ другу), обмѣнявшись нѣсколькими словами, остановились передъ консолью съ севрскимъ фарфоромъ; Адельскіольдъ, постоянно засыпавшій, когда разговоръ не касался заказовъ, прикорнулъ въ креслѣ.

Де-Монтьё разсказывалъ о монастырской школѣ для сиротъ, когда-то основанной его матерью у себя въ имѣніи; и онъ замѣтилъ послѣ минутной паузы:

— А какъ связываютъ человѣка всѣ эти воспоминанія.

Фру Адельскіольдъ наклонила голову, точно въ знакъ безмолвнаго соглашенія, и проговорила внезапно, не мѣняя своей позы:

— Странно. Сжиться съ другимъ общественнымъ классомъ, это почти то же, что перемѣнить родину.

Казалось, она охотнѣе всего взяла бы обратно свои слова послѣ того какъ произнесла ихъ; а лицо де-Монтьё въ это время вспыхнуло внезапно нахлынувшимъ румянцемъ, и онъ быстрымъ движеніемъ поднялъ голову.

— Да, — машинально прозвучало за ихъ спиной.

То былъ Михаэль, и оба они вздрогнули. Они не знали, что кто-то находится позади нихъ. И Михаэль, смутившись и желая, повидимому, найти какой-нибудь выходъ, — спросилъ:

— А вы умѣете гадать по рукѣ, фру Адельскіольдъ?

— Совсѣмъ немного, — отвѣтила фру Адельскіольдъ, которая успѣла уже улыбкой измѣнить выраженіе своего лица.

— Тогда погадайте мнѣ по моей, — сказалъ Михаэль, протянувъ ей свою руку.

Фру Адельскіольдъ взяла руку и при свѣтѣ лампы съ минуту поглядѣла на ладонь.

Затѣмъ она ее такъ быстро выпустила, что рука тяжело ударилась о туловище Михаэля.

— Какая у васъ животная рука, Михаэль, — сказала она.

И чувствуя оттѣнокъ непріязни, прозвучавшій въ ея голосѣ, она прибавила уже со смѣхомъ:

— Вѣдь я совсѣмъ не умѣю гадать по рукѣ, Михаэль.

Михаэль раскрылъ губы, но тотчасъ же снова сомкнулъ ихъ; казалось, что вся кровь его тѣла подступила къ его темнокраснымъ губамъ.

— Что она нагадала? — внезапно спросилъ учитель.

Но Михаэль не отвѣчалъ.

Онъ вышелъ изъ комнаты.

Фру Адельскіольдъ, желая, вѣроятно, отдѣлаться отъ чувства неловкости, подъ впеча

тлѣніемъ котораго она все еще продолжала находиться, сказала:

— А вамъ что предсказали, господинъ де-Монтьё?

Молодой герцогъ почти невольно поднялъ свои глаза.

— Что послѣдній Монтьё, — сказалъ онъ, взглянувъ на нее, — дорого заплатитъ за свое счастье.

Фру Адельскіольдъ засмѣялась и захлопнула свой вѣеръ.

— Это не особенно пріятное пророчество, — сказала она и сразу заговорила такъ холодно, какъ-будто принимала въ своемъ салонѣ страшно-богатую американку.

Нѣкоторое время оба они молча сидѣли другъ подлѣ друга, пока герцогъ не сказалъ (быть-можетъ онъ не обратилъ вниманіе на перемѣну въ интонаціи фру Адельскіольдъ, или онъ боялся отгадать причину этой перемѣны):

— Когда вы пріѣдете въ Нормандію, то моей матери доставило бы большое удовольствіе видѣть васъ и господина Адельскіольда у себя.

Фру Адельскіольдъ сказала нѣсколько разсѣянно:

— Мы, вѣроятно, совсѣмъ не попадемъ въ Нормандію. Мы никогда не попадаемъ туда, куда насъ тянетъ.

И въ уже иной интонаціи, въ которой чувствовалось почти раздраженіе, она прибавила:

— Мы поѣдемъ туда, гдѣ моему мужу удастся найти для себя мотивовъ. Наша жизнь — это путешествіе по желѣзнымъ дорогамъ, въ которомъ мотивы Александра играютъ роль остановокъ.

Свитъ прошелъ по комнатѣ и остановился