Михаэль - Герман Банг

И выпрямивъ свое громадное туловище, причемъ лицо его какъ-будто помолодѣло, онъ сказалъ:

— По-моему, такой чекъ, — и онъ звучно хлопнулъ себѣ по ладони, — это, въ своемъ родѣ, печать, удостовѣряющая, что человѣкъ существуетъ и что онъ на что-нибудь да годенъ.

— Да, — проговорилъ Михаэль, такъ, точно онъ наблюдалъ за мыльнымъ пузыремъ, — деньги…

Свитъ, удивленный, взглянулъ на него.

— Вы придаете какое-нибудь значеніе деньгамъ? — сказалъ онъ, посмотрѣвъ на него испытующимъ взглядомъ.

— Да, — отвѣтилъ Михаэль съ нѣкоторой поспѣшностью, — ибо у меня ихъ никогда не было.

Учитель замѣтилъ съ своего мѣста:

— Гм… увѣряю васъ, когда эти американцы, — и казалось, что въ груди у него что-то закипало, — являются ко мнѣ покупать, я охотнѣе всего далъ бы имъ въ физіономію, я швырнулъ бы имъ вслѣдъ ихъ собственные доллары.

— Да, не правда ли? — сказалъ онъ и хлопнулъ рукою по столу, — какое великолѣпіе висѣть въ музеѣ Сэнъ-Луи, гдѣ на тебя будутъ пялить глаза свинопасы изъ Иллинойса.

Адельскіольдъ произнесъ съ широкимъ жестомъ:

— Да, но вѣдь это они даютъ намъ возможность существовать такъ, какъ мы существуемъ. Они покупатели. Тамъ у нихъ рынокъ.

— Да, — сказалъ учитель, — а мы паяцы, изъ рта которыхъ тянутся ленты раскрашенныхъ полотенъ.

Свитъ засмѣялся. — Правильно, — сказалъ онъ, стараясь мысленно запомнить весь ходъ разговора, вѣроятно съ цѣлью воспользоваться имъ впослѣдствіи, какъ матеріаломъ для своихъ дневниковъ, посвященныхъ жизни учителя, — дневниковъ, которымъ предстояло стать главнымъ твореніемъ его жизни. — Наконецъ-то съ устъ твоихъ спали печати.

Учитель не слышалъ его словъ.

— Нѣтъ, то были другія времена, — сказалъ онъ, — когда бывало, какому-нибудь пріятелю, понимающему толкъ въ живописи, можно было продать картину за двѣсти франковъ.

Онъ замолчалъ, а господинъ де-Монтьё произнесъ едва слышно:

— Въ этомъ я вамъ сочувствую.

Фру Адельскіольдъ наклонила голову.

— И я также, — прошептала она.

Внезапно, повинуясь какому-то иному ходу мыслей, учитель сказалъ Михаэлю:

— Что писали о Ульпіано Чеца?

— Гдѣ?

— Въ газетахъ.

— Не знаю, — отвѣтилъ Михаэль, — мнѣ ничего не попадалось.

Глаза Свита были устремлены на учителя.

— Обыкновенно ты все прочитываешь, — сказалъ Клодъ Зорэ, мѣшая дымъ своей трубки съ ароматомъ фіалокъ, который носился надъ столомъ.

Господинъ де-Монтьё замѣтилъ:

— Да, его „Ристалище“ не скоро забудешь.

— Но онъ никогда не владѣлъ красками, — замѣтилъ учитель, съ котораго Свитъ все еще не спускалъ глазъ.

— Пока еще нѣтъ, — быстро проговорилъ критикъ и нагнулся, чтобы опустить въ свой бокалъ ягоду африканскаго винограда.

Мажордомъ принялся разливать мадеру, которая желтымъ пламенемъ заиграла въ хрустальныхъ бокалахъ.

Адельскіольдъ сказалъ:

— Эти испанцы постоянно впадаютъ въ манерность, — а въ это время фру Адельскіольдъ спросила, обращаясь къ учителю:

— Правда, будто вы собираетесь писать княгиню Люцію Цамикову?

Никто не разслышалъ отвѣта учителя, благодаря Адельскіольду, который громкимъ голосомъ, съ красными пятнами на щекахъ, продолжалъ говорить о Benlliure у Gill и объ испанцахъ, въ то время какъ господинъ Свитъ уловивъ фамилію Цамиковой, спросилъ:

— Какая она собой? Въ Петербургѣ я о ней много слышалъ.

Фру Адельскіольдъ отвѣтила:

— Я знаю ее очень поверхностно.

Михаэль, взявшій со стола горсть фіалокъ, чтобы освѣжить себѣ лицо, повернулся къ сидѣвшему противъ него Монтьё и, картавя, бросилъ ему слово „Цамикова“; господинъ Свитъ покачалъ головою и замѣтилъ:

— Но говорятъ, она чертовски богата.

— Возможно, — сказала фру Адельскіольдъ, слегка дрогнувъ губами.

Господинъ Свитъ, облокотившись поудобнѣе о спинку кресла, заговорилъ о Петербургѣ, объ Эрмитажѣ и о славянскихъ женщинахъ. О томъ, что не существуетъ ничего выше славянской женщины. Ея поза, когда она сидитъ въ экипажѣ, ея тѣлодвиженія, абрисъ ея затылка…

Всѣ смолкли, а Свитъ продолжалъ дальше, и глаза его, казалось, видѣли передъ собой этихъ женщинъ, и жестомъ руки онъ точно обводилъ въ воздухѣ линіи ихъ тѣла:

— А ихъ походка, — сказалъ онъ, — совсѣмъ какъ у персіянокъ.

Онъ заговорилъ о княгинѣ Рушевкиной.

— Вы видѣли ее? — спросилъ онъ господина де-Монтьё, который ничего не отвѣтилъ, и только, сквозь полуопущенныя рѣсницы свои, не отрываясь, глядѣлъ на рубиновыя вышивки на груди фру Адельскіольдъ. Чарльсъ Свитъ продолжалъ разсказывать о княгинѣ Демидовой, о роскоши двора, точно блескъ его сверкалъ у него передъ глазами; а Михаэль, прижавъ фіалки къ своимъ щекамъ, улыбался въ это время, довольной улыбкой; а Адельскіольдъ, который опустилъ руку на высокую каріатиду серебряной жардиньерки, не отрываясь, глядѣлъ на свою жену, не видя ничего кромѣ ея прекраснаго лица, внезапно потупившагося подъ взглядомъ господина де-Монтьё.

Учитель сидѣлъ недвигаясь въ своемъ креслѣ; онъ пускалъ въ воздухъ большія кольца дыма изъ трубки, и они исчезали, расплываясь голубоватыми змѣйками.

Мажордомъ распахнулъ большую дверь; Клодъ Зорэ всталъ, въ то время какъ Свитъ все еще продолжалъ молчать — и учитель сказалъ:

— Не подняться ли намъ?

И пользуясь стариннымъ затрапезнымъ обычаемъ своей родины, онъ прибавилъ.

— И возблагодаримъ Создателя за то что мы живемъ.

Онъ допилъ свое вино.

Подавая руку фру Адельскіольдъ, онъ сказалъ, указывая на господина Свита:

— Онъ совсѣмъ не старѣетъ.

И засмѣялся.

— Мой покой княгиня Люція во всякомъ случаѣ не потревожитъ.

Между тѣмъ Адельскіольдъ внезапно остановился на средней ступенькѣ лѣстницы и сказалъ, обращаясь къ господину де-Монтьё, заглянувъ ему прямо въ лицо.

— Богъ мнѣ свидѣтель — какъ безумно хороша моя жена.

3.

Господинъ де-Монтьё стоялъ возлѣ Михаэля на площадкѣ лѣстницы, которая вела въ мастерскую, и его взглядъ былъ устремленъ на гостиную. Шлейфъ фру Адельскіольдъ былъ почти такого же цвѣта какъ коверъ. Теперь она подсѣла къ учителю. И взглядъ де-Монтьё скользнулъ дальше, и остановился на Свитѣ, который, прислонившись къ постаменту „Дамы съ маской“, такъ громко разговаривалъ съ Адельскіольдомъ, что отсюда, сверху, было слышно каждое слово.

Де-Монтьё спросилъ:

— Почему, собственно, учитель хочетъ писать княгиню Цамикову?

И Михаэль, стучавшій топоромъ по золоченымъ периламъ лѣстницы, отвѣтилъ:

— А кто вамъ сказалъ, что онъ хочетъ ее писать? Она только собирается прійти сюда сегодня вечеромъ.

И, продолжая стучать своимъ топоромъ по периламъ, онъ прибавилъ:

— Вѣдь мы ее еще никогда не видѣли.

Де-Монтьё улыбнулся.

— Я увѣренъ, вы встрѣчали ее сотни разъ, Михаэль, — и онъ прибавилъ, въ то время какъ улыбка исчезла съ его губъ, которыя были нѣсколько полны, какъ и