Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

умею довольствоваться этим! Ну, от чего мне еще отказаться? А я могу все-таки быть счастливой, потому что я вместе с Банди, потому что люблю детей — и что мне тогда до целого света!.. Но я видела, изо дня в день наблюдала, как захватывал его этот съезд[32], — видела по глазам, по движениям, по тому, как он молчал, — по всему чувствовала это, словно все мысли его читала! И однажды я сказала ему: «Послушай, Банди, помнишь тот день, когда мы с тобой были на острове?» — «Что? — спросил он. И тут же: — Ах, ну да, да, конечно!» А сам и взглянуть на меня не смеет! Когда он во второй раз вышел из тюрьмы, в пятьдесят девятом уже, то повел меня на остров Маргит. Детей мы дома оставили. Мы долго гуляли, и он купил мне воды с малиновым сиропом, а потом сказал: «Скажи, дружок, поедешь ты со мной в деревню? Ко мне на родину? Будем там растить и воспитывать наших детишек. Поедешь?» — «Поеду!» — говорю. «Но ведь там ни театра не будет, ни библиотеки Сечени, ни парламентской библиотеки, ничего не будет, Кристины твоей родной тоже не будет… Выдержишь?» — «Да», говорю. «Ну, коли так, друг ты мой, то что же еще нужно человеку для счастья? Быть с тем, кого любишь, — чего ж больше? И ничего, кроме этого, не нужно… Ни партии, ни политики, никаких глупостей, только то, что действительно имеет смысл, то, ради чего мы рождаемся: труд ради детей и ради подруги своей, которая всегда рядом! Преподавательница университета станет учительницей. И будет у нас маленький домик, будет тишина и…» О господи! Сколько он еще говорил тогда про это…

Я одним глотком выпил свой кофе.

— Его снова зовут в район?

— Да! И он поедет.

— Вы уверены?

— Уверена… Поговорите с ним! Поговорите еще сегодня, убедите остаться здесь. Мало ему того, что было? Человеку тридцать пять лет, и того еще нет, шесть лет из них он уже отсидел в тюрьме. Ну так что же он опять хочет — начать все сначала? Когда в пятьдесят третьем он вышел в первый раз — я еще только невестой его была, но и тогда как ждала его, как спешила в приемные дни на свидания и ездила за ним всюду, куда только его не перебрасывали, и чего только не наслушалась за это в университете! — так вот, вышел он тогда из тюрьмы и сказал: «Теперь все, теперь только мир, тишина и покой!..» А в пятьдесят девятом, на острове, снова говорил то же самое!.. Думаете, он не вступит опять в партию? Ах, да ради чего же человек на свете живет? Чего ему нужно от жизни? У человека есть жена, которая обожает его, есть дети, умненькие, славные малыши, и ведь как любят отца, чуть не молятся на него — только голос заслышат, уже бегут сломя голову навстречу… и старший тоже! Зарабатываем вдвоем четыре тысячи форинтов — много ли семей таких найдется в стране, чтобы столько зарабатывали? В деревне его любят, он здесь вырос, здесь у него мать, отец! Я здесь, наконец, и я все делаю, что он только пожелает, ему и говорить-то не приходится — сама все угадываю. Готовить научилась, дом вести, люди к нам ходят хорошие… Я ведь только одного хочу — растить наконец спокойно наших детишек. Чего же ему не хватает?

— А он не говорил?

— Вчера вечером… я все время боялась этой минуты! Вчера вечером предлагает вдруг прочитать мне кое-что — мол, хочу ли послушать? «Хочу», говорю. «Не удивляйся. Знаешь, как называется?» — «Нет!» — «Образование единого класса крестьянства, результаты этого процесса и так далее. Ты удивлена?» — «Нет», говорю. Он помолчал, потом спросил: «Тогда почему ты сердишься?» — «Читай уж!» — говорю. И тут он снова начал про то, что я слышала от него слово в слово в пятьдесят четвертом. «Дружок, не могу я так жить! Все вокруг что-то делают, стараются повлиять как-то на происходящее, спорят, а я — сиди и возделывай свой маленький сад!» Не могу, говорит, жить вот так, втянув голову в плечи, чтобы время проходило мимо меня, не задевая… Государство, говорит, потратило сто тысяч форинтов, если не больше, чтобы из меня, темного крестьянина, вышел ученый. Не преступление ли, не безнравственно ли зарыть в землю все то, чему меня научили?.. Не могу я жить вне партии… И так далее и тому подобное — и все это я знаю уже наизусть, так что, пожалуй, могла бы сказать еще лучше, чем он сам!

— Когда приезжали к нему из района?

— На прошлой неделе… Сам секретарь приезжал. Вот здесь разговаривал с ним, при мне. Когда увидел, что я собираюсь выйти, оставить их одних, сказал: «Не уходите, к вам тоже имеет отношение то, что я хочу сказать». Ну еще бы! Мы ведь уж не раз слышали со всех сторон: это, мол, дело районного совета, нам, мол, туда следует обратиться и так далее и тому подобное… Я посидела с ними немного, потом вышла.

Она взяла сигарету, закурила. Пальцы у нее были нервные, тонкие, но уже погрубевшие от вечной стирки, возни на кухне, ухода за скотом, забот о детях.

— Если женщина любит, она на все способна ради мужчины! Так говорят, и это в самом деле так! Ну, а я сказала ему: «Иди, Банди! Пиши, заканчивай свою статью, отдавай ее, куда хочешь, туда, где ею заинтересуются. И езжай ты в район, потом в область, всюду, куда тебя повлечет, куда поведут тебя твои способности! Но только я на этот раз, один-единственный раз, — ты уж позволь мне это, — я с тобой не поеду. Останусь здесь и подожду, когда ты вернешься… Откуда бы ты ни вернулся! И каким бы ни вернулся!»

— Что же он на это?

— Молчал, смотрел в пол — вы же знаете эту его манеру, — потом вышел. Слышу: закурил на террасе, стал шагать взад-вперед. Потом вернулся и сказал: «Я с тобой хочу ехать, дружок! Без тебя я никуда не поеду, но хочу, чтоб мы поехали. Слышишь, дружок?.. Я был первым секретарем МАДИСа[33] в нашем районе, я первым здесь получил высшее образование и, как бы ни было до сих пор, иначе жить не могу!» — «Без тюрьмы не можешь?» — спрашиваю… О господи! Уж я не знаю, до каких пор мы вот так мучили друг друга. Господи, господи! Ну отчего он ничему не научится? Ведь всякий раз сам же убеждается, на собственном горьком опыте?!

Во дворе заскулила