Дело Тулаева - Виктор Серж
Рублёв молча ходил взад и вперёд по потемневшей камере. Этот голос, то преодолевавший бормотание, то вновь тонувший в нём, осыпал его тёмными словечками, не все они доходили до него, но у него было впечатление, что он идет по плевкам, на него дождём сыпались серые плевки, и ему нечего было ответить Попову – ответ ни к чему бы не привёл: «Значит, накануне войны, перед лицом такой опасности, вы уничтожили кадры, обезглавили армию, партию, промышленность – идиоты вы и преступники?»
Но если б он это прокричал, Попов ответил бы: «Ох, моё колено... M-м... Да, вы, может быть, правы, но разве вам от этого легче? Мы – власть, но и мы ничего тут поделать не можем... И ведь вы не повторите того, что только что сказали, перед мировой буржуазией? Ведь верно? Даже чтобы отомстить за вашу драгоценную голову, которую скоро расколют, как орех?..» Гнусный тип, но как выбраться из этого заколдованного круга, как?
На Попове была старая куртка и помятые брюки. Сложив руки на груди, он продолжал говорить, перемежая речь короткими паузами. Рублёв остановился перед ним, будто впервые его увидел. И он обратился к нему на «ты», не без грусти в голосе:
– Ты, брат Попов, похож на Ленина. Это поразительно... Не двигайся, не меняй положения рук... Только не на живого Ильича, совсем нет. Ты похож на его мумию... (Он разглядывал Попова с задумчивым, но напряжённым вниманием.) Да, ты похож на него, только ты сделан из заплесневевшего камня... ты вроде мокрицы... Твой шишковатый лоб, несчастная твоя бородёнка... бедный, бедный старик!
Искренняя жалость прозвучала в его голосе. Попов тоже смотрел на него с острым вниманием. У него был затуманенный, но и проницательный – опасный – взгляд.
– ...Несчастная ты сволочь, старая тряпка... Циничный и зловонный ты – эх!
Рублёв отвернулся с выражением отчаяния и отвращения и опять пошёл к двери. Камера показалась ему слишком тесной. Он подумал вслух:
– И вот этот червяк принёс мне весть о войне!
За его спиной послышалось недружелюбное шепелявое бормотание:
– Ильич говорил, что и тряпка всегда в хозяйстве пригодится... M-м... Немножко грязная тряпка, конечно, – это в её природе... Мне что, я не возражаю... M-м... Я не индивидуалист... В Библии сказано, что живая собака лучше мёртвого льва.
Встав, Попов начал укладывать бумаги в портфель, потом не без труда натянул пальто. Рублёв не вынимал рук из карманов, не помогал ему. Он пробормотал про себя:
– Живая собака или издыхающая зачумленная крыса?
Попову пришлось пройти перед ним, чтобы ему открыли дверь. Они не попрощались. Прежде чем переступить через порог, Попов нахлобучил кепку, лихо заломил её, поднял козырек, так, семнадцати лет, на пороге своих первых тюрем, в эпоху революционного энтузиазма, он любил придавать себе хулиганский вид. Стоя в обрамлении металлической двери, грудью касаясь квадратного зубчатого запора, он обернулся, поглядел прямо заблестевшими, ещё выразительными глазами:
– До свиданья, Рублёв. Мне вашего ответа не надо. Я и так знаю, что хотел узнать. M-м.,. В сущности, мы с вами во всём согласны. (Он понизил голос из-за надзирателей, стоявших за дверью.) Конечно, это тяжело... M-м... И для меня тоже... Но... партия вам доверяет.
– Убирайся ко всем чертям!
Попов сделал два шага по направлению к Рублёву и сказал уже без всякого бормотания, как будто рассеялся вдруг унылый туман, нависший над его жизнью:
– Что мне передать от тебя ЦК?
И Рублёв, в свою очередь выпрямившись, твёрдо ответил:
– Что я всегда жил только для партии, – даже больной и опустившийся. Что вне её у меня нет ни помыслов, ни сознания. Что я верен партии, какая бы она ни была, как бы ни поступала. Что если я должен погибнуть от руки моей партии – я на это соглашаюсь. Но я предупреждаю убивающих нас, что они убивают партию.
– До свидания, товарищ Рублёв.
Дверь за ним закрылась, хорошо смазанный запор мягко скользнул в задвижку. Стало почти совсем темно. Рублёв изо всей силы ударил кулаком в дверь этого склепа. В коридоре послышались поспешные приглушённые шаги, открылось окошечко:
– В чём дело, гражданин?
Рублёву казалось, что он кричит громовым голосом, на самом же деле у него вырвался лишь раздражённый шёпот:
– Дайте свет!
– Шш... Тсс... Сейчас, гражданин.
Зажглась электрическая лампочка.
Рублёв встряхнул подушку, на которой от головы посетителя осталось углубление. «Он низок, Дора, он гнусный тип, я бы охотно столкнул его в пропасть, чтобы он там навеки исчез, чтобы никогда не выплыли на поверхность ни его кепка, ни портфель с секретными бумагами... А потом я ушёл бы с облегчённой душой, и ночной воздух показался бы мне чище... Дора, Дора...» Но Рублёв сознавал, что вялые руки Попова тихонько подталкивали к пропасти его самого. «Диалектика взаимоотношений общественных сил в эпоху реакции...»
7. БЕРЕГ НЕБЫТИЯ
Для многих отделов Гепеу ссыльный Рыжик был неразрешимой загадкой. Что прикажете думать о машинисте, который вышел невредимым из тридцати железнодорожных крушений? Из товарищей, боровшихся вместе с ним, ни одного не осталось в живых. Для него уже десять лет, с 1928 года, тюрьма была надёжной защитой. Целый ряд случайностей (так иногда из уничтоженного батальона выживает один-единственный солдат) спас его от больших процессов, от секретных инструкций, даже от «заговора тюрем». В ту эпоху, когда открылся этот заговор, Рыжик жил в полном одиночестве, под неусыпным надзором, в каком-то колхозе на среднем Енисее; во время следствия, когда он мог оказаться одним из опаснейших политических свидетелей, из тех, которые немедленно попадают в обвиняемые из-за их несомненной моральной солидарности с прочими, он находился в совершенно секретном беломорском изоляторе.
В его деле было столько подозрительных элементов, что поведение руководителей чисток казалось необъяснимым, – но Рыжика спасала самая исключительность его положения: власти предпочитали не трогать его во избежание большой ответственности. В конце концов к этому странному
