Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф
Для него, во всяком случае, это стало единственным, о чем он заботился – сохранить биение собственного сердца, всячески избегать жестоких потрясений жизни и бизнеса, скорости, неразберихи, шума и насилия, любви, горя, счастья и сердечных мук! Великий Боже! Неужели люди так и не научатся? Неужели они так и не поймут, что хрупкое и обнаженное сердце нельзя использовать как футбольный мяч, по которому бьют все жестокие и равнодушные ноги жизни? О, если бы он только мог рассказать им, как мало нужно для того, чтобы вонзить в глубину сердца муки неизлечимой боли, как мало – простукивание по лестнице, интонация голоса, открывание двери – может наполнить сердце радостью и болью, если бы он только мог рассказать им, как мало нужно для того, чтобы сердце разбилось!
Поэтому больше ничего, ничего! Во всяком случае, отныне его заботой будет держать свое сердце в одной маленькой клетке и беречь свое сердце и сердца других людей. Больше не отваживаться на приключения, не рисковать поражением с этим хрупким сердцем! Больше не вынести агонии горя, неизлечимой боли утраты, безумной преданности и незаживающей раны любви! Нет больше дружбы, нет любви и нет ненависти, нет конфликтов, нет желаний, нет счастья, нет мужчин и нет женщин.
Нет больше улиц! Он снова услышал тяжелый гул транспорта на Первой авеню; снова увидел это буйство скорости и горячих машин – но больше никаких улиц!
Джордж повернул голову и на мгновение окинул комнату усталым взглядом. В прохладном сладком свете раннего утра его прекрасная маленькая квартира была безупречна, как булавка. Мебели было немного: стол или два, несколько хороших стульев, выдержанных в чистых плоскостях и углах современной моды. На камине стояли маленькие часы, а над ними – длинная панорамная фотография благородной реки с грандиозными пространственными видами высоких гор и поросших лесом берегов.
Доминирующим предметом в комнате был рояль Джорджа, сияющий изяществом и мощью; его лицо смягчилось, и он слегка улыбнулся, глядя на него. Затем он встал с кровати, достал очки, поправил их и начал читать меморандум, лежавший рядом с ним на столе.
На страницах маленькой кожаной книжечки было четко расписано расписание дел на день. Мистер Роберт Карпентер должен был прийти в десять часов, мистер Милтон Вайзенборн – в одиннадцать, мистер Джон Майкл Лихи – в полдень. В два часа он снова приступал к работе, принимая мистера Тони Бертильотти, в три – мистера Питера Йоргенсена, а в четыре – мистера Джозефа Сильверстайна, пожалуй, самого талантливого из всех его учеников.
Такова была его программа на день. Он был учителем молодых пианистов, подающих большие надежды и готовящихся к выступлению на концертной эстраде. Такова была и его собственная жизнь – до того, как он узнал о своем сердце.
Забавно, что никто никогда не говорил ему о сердце. Он знал самых выдающихся людей, учился у самых способных учителей – они предупреждали его о самых разных вещах, но никто из них никогда не говорил о сердце.
Если бы кто-нибудь за все эти годы учебы и подготовки рассказал ему всего лишь несколько простых, основополагающих вещей. Если бы кто-то сказал ему, что перед игрой он всегда будет чувствовать себя не готовым. Если бы ему сказали, что он всегда будет чувствовать – сколько бы он ни занимался – что если бы у него был еще один день, то он был бы уверен, что готов сыграть произведение. Если бы кто-нибудь из всех его учителей, за все изнурительные годы изнурительной и непрерывной практики, рассказал ему о каком-то способе, с помощью которого он мог бы почувствовать уверенность в том, что он знает, о каком-то способе, с помощью которого он мог бы контролировать свои нервы, чтобы его подсознание довело его до конца!
Но никто никогда не говорил ему об этом… Джордж быстро, коротко взглянул на наручные часы, затем снова на маленький кожаный блокнот с расписанием на день, прежде чем закрыть его, – и вот он пришел к этому!
Если бы только кто-нибудь сказал ему, что делать, когда он выйдет на сцену играть, когда он увидит в огромном темном бассейне большого дома невоплощенное множество лиц, расцветающих там, во тьме, белых, бесчисленных, как лепестки на ветке, когда пространство, время, все исчезнет. Если бы кто-нибудь подсказал ему, что делать, когда он впервые садится за рояль, как побороть нервозность, из-за которой ему казалось, что он потерял контроль над мышцами своих рук. Правда, он говорил об этом со многими другими людьми, с концертирующими пианистами, гораздо более известными, чем он сам, и все они были полны банальных напутствий. Все они уверяли его, что он «найдет» себя, когда возьмет первые аккорды. Они уверяли его, что со временем он станет спокойнее и увереннее, что после первых аплодисментов ему станет гораздо легче, что бисы всегда самые лучшие, потому что к этому времени музыкант уверен в себе, не нервничает и находится в «более возвышенном расположении духа».
Да, они говорили ему об этом, но ничего не получалось. Его пульс всегда бился, как отбойный молоток, и сердце не отставало, пока не стало казаться, что струны его сердца вот-вот порвутся, пока не стало казаться, что ничто не стоит этих мучений, никакие усилия, никакие аплодисменты не стоят
