Дело Тулаева - Виктор Серж
Внутри дома над тщательно подобранными белыми и яркими предметами царила ватная тишина. Нигде не было видно телефона; ни газет, ни сообщений, ни портретов вождей (изгнание их было смелым поступком), ни оружия, ни блокнотов с административными заголовками: Ершов хотел, чтобы дома ничто не напоминало ему о работе. После предельного напряжения человеческое животное нуждается в полнейшем отдыхе; особенно же нужен отдых ответственному партийному работнику. Здесь была только его частная, интимная жизнь: «я да ты, Валя». Портрет Вали, Валентины, примерной ученицы, в овальной кремовой рамке, увенчанной лепным бантом. В большом зеркале отражались тёплые краски Средней Азии. В этом доме ничто не напоминало о зиме: даже волшебно заснеженные ветки в окне казались просто декорацией, белой магией. Ершов подошёл к патефону. Пластинка – гавайский блюз. «Ах нет! Не сегодня! Этот несчастный безумец кричал: «Предатели, все мы предатели!» Но разве он действительно кричал: все мы предатели? Может быть, я это от себя прибавил? Почему?» Ум профессионального следователя наткнулся на странное препятствие. Может быть, надо было бы из гуманных соображений уничтожать сумасшедших?
Валя вышла из ванной в халатике. «Здравствуй, милый». С тех пор как уход за телом и материальное благополучие преобразили эту провинциалочку с Енисея, всё её существо излучало жизненную радость. «Когда после переходных периодов, трудных, но и обогащающих, будет построено коммунистическое общество, все женщины будут жить такой же полной жизнью... Ты, Валя, – живая представительница этого будущего...» – «Благодаря тебе, Максим, благодаря твоей работе, твоей борьбе, благодаря таким людям, как ты». Им случалось обмениваться такими репликами, вероятно, чтобы оправдать в собственных глазах своё привилегированное положение. Привилегии придавался смысл миссии. В их союзе не было ничего сложного, он был ясен – союз двух здоровых тел, которых влекло друг к другу. Восемь лет тому назад, инспектируя северную область, где он командовал дивизией особых войск госбезопасности, Ершов остановился у какого-то начбата, в затерянном среди лесной глуши военном поселке. Когда молодая жена его подчинённого вошла в столовую, Ершова впервые в жизни поразила такая невинная и уверенная в себе чувственность. В её присутствии вспоминался невольно лес, холодные струи дикой речки, шкуры пугливых животных, вкус свежего молока. У неё были широко открытые ноздри, как будто она всё время что-то вдыхала, и широкие, как у кошки, глаза.
Он тут же почувствовал желание обладать ею, и не для краткой встречи, не на одну только ночь, но целиком, навеки – и гордиться этим. «Почему же ей принадлежать другому, когда я хочу, чтобы она была моею?» Этот другой, офицерик без всякого будущего, был до смешного почтителен к начальству и выражался комично, как лавочник. Ершов его возненавидел. Чтобы остаться наедине с понравившейся ему женщиной, он отправил мужа проверять сторожевые посты в лесу. С глазу на глаз с женщиной, прежде чем решиться заговорить, он молча выкурил папиросу. А потом: «Валентина Анисимовна, выслушайте меня внимательно. Я никогда не изменяю своему слову. Я твёрд и надежен, как добрая кавалерийская сабля... Я хочу, чтобы вы были моей женой». Он сидел в трёх метрах от неё, закинув одну ногу на другую, и смотрел на неё с повелительным видом, как будто она не могла ему не повиноваться – и это ей, по-видимому, понравилось. «Но я вас совсем не знаю», – сказала она отчаянно и тревожно, как будто оказалась уже в его объятиях. «Это неважно. Я вас всю узнал с первого же взгляда. Я надежен и твёрд и даю вам слово, что...» – «Я в этом не сомневаюсь, – пробормотала Валентина, не подозревая, что эти её слова были уже согласием, – но...» – «Никаких «но»: женщина имеет право выбирать...» Он чуть было не добавил: «Я – начдив, а ваш муж никогда ни до чего не дослужится». Вероятно, ей пришла в голову та же мысль, потому что оба поглядели друг на друга и смутились, почувствовав себя сообщниками. Ершов повернул портрет мужа лицом к стене, обнял молодую женщину и поцеловал её в глаза со странной нежностью. «Твои глаза, твои глаза, моё солнышко!» Она не сопротивлялась, только наивно подумала: «Что, если этот важный начальник (и красивый человек) захочет овладеть ею тут же, на маленьком неудобном диванчике, – слава Богу, слава Богу, на ней под платьем не было белья...» Но он её не тронул, только заключил отчётливым тоном докладчика: «Вы уедете со мною через два дня. Как только начбат Никудышин вернётся, мы с ним объяснимся, как подобает мужчинам. Вы разведётесь с ним сегодня же. Достаньте свидетельство о разводе к пяти часам».
Что начбат мог возразить начдиву? Женщина свободна, партийная этика предписывает уважение к свободе! Начбат Никудышин пил запоем целую неделю, потом пошёл искать иного забвения в городе, у проституток-китаянок. Узнав о его дурном поведении, Ершов проявил к нему снисходительность: он понимал горе своего подчинённого. Впрочем, он поручил секретарю партии прочесть Никудышину нотацию: коммунист не должен терять морального равновесия из-за того, что его покинула женщина, – верно?
В этих комнатах Валентине нравилось быть голой под лёгкой развевающейся одеждой. Присутствие её тела ощущалось постоянно, как близость её голоса, её глаз. Её широкие глаза казались золотистыми, как спадавшие ей на лоб кудри. У неё были полные губы, выступающие скулы, нежный цвет лица, гибкие и свежие мышцы сильного пловца. «Всегда кажется, что ты только что вышла, такая весёленькая, из холодной воды на солнце», – сказал ей как-то муж. Она ответила с лёгким горделивым смехом, глядя на себя в зеркало: «Я такая и есть – холодная и солнечная. Твоя золотая рыбка».
В этот вечер она протянула к нему свои прекрасные голые руки.
– Почему ты поздно, милый? Что случилось?
– Ничего, – сказал Ершов с деланной улыбкой.
И он ясно почувствовал в эту минуту, что напротив – и здесь, и везде, куда бы он ни пошёл, – было что-то огромное, непостижимое, бесконечно опасное и для него самого, и для этой женщины, быть может, слишком красивой, слишком избалованной, слишком... Равномерные шаги раздавались в соседнем коридоре: это
