Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф
Читатели «Двухнедельного цикла» были сначала поражены, а потом просто очарованы этой информацией. Они и раньше были встревожены, недоумевали – а теперь! А что, аха-ха-ха, все это было очень смешно, не правда ли? Чрезвычайная серьезность парня в отношении вещей, о которых они сами забыли со времен учебы на втором курсе, была бы очень забавной, если бы он не постарался сделать ее такой безмерно скучной!
II
Но впереди было еще больше, гораздо больше. Весь мучительный комплекс двадцатых годов навалился на доброго доктора Тернера. Люди повсюду были озадачены калейдоскопической быстротой, с которой все менялось. Это было испытание, которое могло бы сломить и менее мужественный дух, чем у доктора Тернера. Не проходило и недели, чтобы не открывался новый великий поэт. Едва вышел номер «Двухнедельного цикла», как миру был представлен новый роман, равный «Войне и Миру». Не проходило и месяца, чтобы в сбивающем с толку потоке моды не происходило нового сенсационного движения: Чарльз Чаплин оказался не просто комиком, а величайшим трагическим актером современности (сведущие адепты искусства уверяли народ, что его роль – Гамлет). Истинным искусством Америки стал комикс-стрип (постановки Копли, Уистлеров, Сарджентов, Беллоузов и Лизов не могли сравниться с ним). Единственным театром, который действительно был родным и достойным сохранения, было бурлеск-шоу. Единственной настоящей музыкой был джаз. В Америке был только один писатель (его звали Твен, и он потерпел поражение только потому, что был – американцем; он был так хорош только потому, что был – американцем; но если бы он не был американцем, он мог бы быть – еще лучше!) Кроме этого, единственным стоящим произведением в стране было то, что писали рекламщики; это было истинным выражением климата янки – все остальное нас подвело, все было мусором.
Безумие росло от недели к неделе. С каждым оборотом часов хаос культур нарастал. Но во всем этом душа доктора Тернера еще держалась на ногах. Тернер придерживался истинного и срединного пути. Он был справедлив ко всем вещам в их течении, в их истинной пропорции.
Правда, у него были промахи. В армиях культуры он не всегда был первым на фронте. Но он догонял. Он всегда догонял. Если в его расчетах иногда случались ошибки, он всегда исправлял их, пока не становилось слишком поздно; если он ошибался, то, галантно забывал о них.
Вдохновляло наблюдение за его ростом. Например, в 1923 году он называл «Улисса» Джеймса Джойса «энциклопедией грязи, ставшей библией наших молодых интеллектуалов»; в 1925 году, более терпимо, – «библией наших молодых интеллектуалов, которая отличается от настоящей тем, что ей удается быть такой неизменно скучной»; в 1929 году (вот это человек!) как «удивительное произведение, оказавшее большее влияние на наших молодых писателей, чем любое другое произведение нашего поколения»; а в 1933 году, когда судья Вулси вынес знаменитое решение, разрешившее продажу «Улисса» на территории этих штатов (в примечательной редакционной статье, занявшей всю первую полосу «Двухнедельного цикла»), как «великолепное оправдание художественной целостности… самая выдающаяся победа над силами фанатизма и нетерпимости, которая была одержана в наше время....».
Так, когда появилась одна из ранних книг Уильяма Фолкнера, доктор Тернер встретил ее редакционной статьей, озаглавленной «Школа дурного вкуса». Он писал:
Интересно, что будет делать наша яркая молодежь в поисках материала теперь, когда запас слов из четырех букв и гнилостных ситуаций настолько исчерпан, что дальнейшие усилия в этом направлении могут лишь пробудить утомленного читателя к состоянию апатии. Не слишком ли много надежд на то, что наши молодые писатели устанут от собственных монстров и обратят свои таланты к возможному исследованию (смеем надеяться?) нормальной жизни?
Однако через несколько лет, когда появилось «Убежище» Фолкнера, доктор настолько изменил свои взгляды, что, сравнив автора с Эдгаром По «качеству его задумчивого воображения… его чувству мрака… его способности вызывать страх, ужас, как ни один другой писатель его времени», он завершил свою статью мрачной фразой: «Этот человек может далеко пойти».
Таким образом, хотя доктор Тернер периодически выбивался из графика, он всегда попадал в точку, прежде чем старший сержант замечал его ошибку. Более того, оказавшись на переднем крае, он очень смело и захватывающе сообщал читателям о своем положении, как будто сам находился в вороньем гнезде и кричал «Земля на горизонте!» в тот самый момент, когда впервые показался едва заметный берег новой и смелой Америки.
Это были одни из самых смелых открытий Доктора; некоторые из его консервативных последователей были встревожены такой рискованной авантюрой, но им не следовало беспокоиться. Ведь если Доктор и высовывал шею, то только тогда, когда она была надежно защищена: его смелые вылазки в мир нового и необычного всегда были надежно прикрыты фланговой защитой из оговорок. Однако на более привычной почве Доктор выкладывался по полной, что грело душу. Его похвалы Джойсам, Фолкнерам, Элиотам и Лоуренсам всегда были огорожены скобкой безопасной сдержанности; даже Драйзеры и Льюисы были сдержанны; но когда его мясом были Миллеи, Глазго, Кейбеллы, Натаны и Морли, он говорил от всего сердца – говоря вульгарным языком, Доктор шел в город.
И любопытно, что именно здесь, когда доктор Тернер находился на «безопасной почве», которую он сам любил называть «безопасной», его суждения становились легкомысленными и склонными к ошибкам. Эта чрезмерность приводила его в некоторое замешательство: на разных этапах своей редакторской карьеры он называл Кристофера Морли обладателем «самого восхитительного стиля прозы, какой только знает эссе со времен его истинного современника и, позвольте сказать, почти равного ему Чарльза Лэмба. Кроме Лэмба, со времен Монтеня нет другого эссеиста, который мог бы сравниться с ним». Об Эллен Глазго: «Не только величайшая из ныне живущих романисток, но и одна из величайших, когда-либо живших»; о многочисленных произведениях этой дамы: «…в целом они представляют собой картину целого общества, которая по разнообразию и размаху не имеет аналогов в литературе, кроме «Человеческой комедии», и которая в совершенстве своей формы и стиля достигает такого безупречного мастерства, какого не достигал более грубый талант Бальзака»; о причудливой магии Роберта Натана: «…просто гений. Другого слова не подберешь; это чистый эльфийский гений такого рода, какого не достиг даже Барри
