Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн
Однако в Иде нет ни капли мрачного уныния – по крайней мере, я ничего подобного не вижу. Смысл жизни этой женщины простирается далеко за пределы ее рождения и смерти. Возможно, когда ты находишься в крепких руках предков, то обрести покой намного легче.
У меня же такой опоры нет. Я одиноко просиживаю у себя в мастерской, пытаясь облечь свое страдание в какие-то осязательные формы, придать ей полет в тех птичках, что вырезаю из дерева. Порой я чувствую себя одним из тех средневековых живописцев, что в образах птиц воплощали стремление улететь ввысь, избавившись от земных мук. Однако мне ни от чего не удается улететь. Мое горе бескрыло, оно приковано к земле. Я провожу в мастерской ночь за ночью, пытаясь в ритме своих напильников найти успокоение.
Вот впереди меня едет Дэнтон на пикапе. Человек со своей свободой одиночки, пойманный в ловушку разве что собственными демонами. Как бы мне хотелось, чтобы у меня в жизни все было так же просто! Но передо мной вечно маячит образ Джозефа, и я постоянно вижу глубокую, недостижимую печаль в глазах Лилли, и на мне лежит бремя фермы, которая ничего нам не приносит. А еще – гнёт веры, которую я не могу ни до конца принять, ни полностью отринуть.
Но теперь у меня есть эти два мальчика, явившиеся ко мне как благодать. Те, что принесли радость туда, где давно поселилась печаль, и сменили отчаяние надеждой.
Как же так случилось, что индейские мальчики – такие же точно ребята, как те, чьи души я когда-то коверкал и ломал, пока учительствовал в интернате, – нашли путь к моему порогу? Как случилось, что они оказались в комнате Джозефа, облачились в его одежду, заняли его место в моем сердце? Если это не Божья благодать – то что это может быть еще?
Рядом я чувствую тяжелое молчание Лилли. Подобная благодать чужда ее миру. В ней нет стремления возвыситься над прошлым – разве только чтобы его почтить.
Я очень люблю Лилли. Ради того, чтобы соединиться с ней, я отказался от того пути, что прокладывал для себя в жизни, и с готовностью сделал бы это еще раз. А вот она? Совершила бы она тот же выбор вновь?
Мы с ней пришли из двух совершенно разных миров. И Джозеф был между нами мостом. Теперь его не стало, и я ощущаю лишь пропасть между нами.
Эти мальчики на заднем сиденье DeSoto – самое что ни на есть близкое подобие моста для нас. Но и они скоро уйдут из нашей жизни.
К чему тогда мы будем стремиться из наших разделенных миров? Что тогда сможет удержать нас обоих, не давая погрузиться каждому в свое глухое одиночество?
Плач
Леви
Рубен не переставая молотит ногами по сиденью. Лицо у него напряженное, очень хмурое и злое.
– Хватит лягаться, – говорю ему.
– Я не лягаюсь.
– Нет, лягаешься. Следи за своими ногами.
Я стараюсь говорить потише, чтобы мистер и миссис Стейнбах на переднем сиденье нас не услышали. Рубен громко вздыхает, пыхтит, недовольно щурит глаза и без конца колотит пятками в сиденье.
– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю.
Он указывает губами на едущий впереди грузовичок мистера Дэнтона.
– Я хочу ехать с Мистером Боунсом. Я хочу сидеть в машине с Мистером Боунсом и Мистером Дэнтоном. Он любит khéya.
– Говори потише! – шикаю я. – Миссис Стейнбах хочет, чтобы мы ехали в этой машине. А Мистера Боунса в эту машину не сажают.
– Почему?
– Это особая машина. В ней они никогда не ездят.
– Почему тогда едут сейчас?
– Потому что нам надо съездить к мисс Иде. Она поможет нам сделать для дедушки čhaŋnúŋpa.
От этого Рубен немного успокаивается.
– У мисс Иды khéya, – говорит он. – У мисс Иды есть wagmíza-wasná.
Я чувствую, как в голове у него все быстро разворачивается в другом направлении.
– Слушай, Рубен, а взгляни-ка на дедушкин камень, – прошу я.
Поднимаю камень со своих коленей. Всю ночь я тер его ладонями, чтобы он узнал меня как следует. Дедушка говорит, что камни все понимают. Что они мудры, потому что очень-очень старые, и им ничего больше не надо. Деда говорит, что они видят нас и могут нам помочь. Я хочу, чтобы этот камень объяснил мне, как превратить его в čhaŋnúŋpa. И хочу, чтоб Рубен мне помог. Он иногда видит и слышит то, что мне недоступно.
– Рубен, почувствуй этот камень. Что ты ощущаешь у него внутри?
Брат перестает колотить пятками. Кладет ладони на камень. Я тихо опускаю камень ему на колени, чтобы он лучше чувствовал.
Рубен закрывает глаза и сидит тихо-тихо, прислушиваясь.
– Я чувствую khéya, – говорит он.
Меня зло разбирает.
– Ты теперь только и думаешь, что о khéya.
Рубен делает упрямую моську.
– Нет. Я чувствую там khéya.
Я забираю от него дедушкин камень. Не хочу больше и слышать этой его болтовни про khéya.
Брат вынимает из кармана каменную khéya, что дала мисс Ида, и ведет ее по моей руке вверх, будто та шагает. И очень так тихо поет песню про Старика-Реку. От этого он на глазах становится счастливым.
Миссис Стейнбах оборачивается к нам. Она тихо улыбается. Мне нравится, когда у людей такая тихая улыбка. Это означает, что дух у них радуется.
– Простите, что Рубен пинает сиденье, миссис Стейнбах, – говорю я.
Она тянется ко мне, берет за руку.
– Все хорошо, – говорит мне.
От ладони женщины исходит тепло. Я ощущаю ее доброту.
– Леви, – продолжает она, не отпуская моей руки и все так же тихо улыбаясь, – мне будет очень приятно, если ты будешь называть меня «мисс Лилли». Ты согласен?
Она сообщает мне свое имя. Это огромная честь. Чувствую, как лицо пылает жаром.
– Да, мэм. Я постараюсь.
– Хорошо.
Она касается моей щеки – очень легко, кончиками пальцев. Чувствую, ее переполняет доброта.
– Мы сейчас остановимся на минутку. А потом уже поедем к Иде. Вы с Рубеном можете посидеть пока в машине.
Ее нежная улыбка превращается в улыбку со слезами. Как бывает, когда летом и солнце еще светит, и идет дождь.
Мистер Стейнбах сворачивает на полузаросшую дорогу с травой посередине. Я мал для этого сиденья, но все же достаю до окна и могу
