Близко-далеко - Иван Михайлович Майский

— с раздражением воскликнул Ричи. — Они безобразны и возмутительны! Они стоят в прямом противоречии с принципами христианской цивилизации! Здешние расисты готовят себе страшное будущее… Как можно ждать, что страна, раздираемая такой внутренней враждой, внесет полноценный вклад в победу над гитлеризмом? Да ведь многие буры сочувствуют гитлеризму! Возьмите хотя бы таких людей, как Малан или Пирроу[14].

— Я тоже нахожу, что местное правительство совершает ошибки, — снисходительно проговорил Драйден. — Однако, оставаясь на строго конституционной почве, правительство его величества лишено возможности изменить господствующие в Южной Африке порядки.

— Так где же выход? — спросил Ричи.

— Выход в постепенном воспитании общественного мнения, — ответил Драйден. — Рано или поздно его влияние — и в Англии и в Южной Африке — приведет к устранению нездоровых крайностей.

Упоминание о «строго конституционной почве» и о «воспитании общественного мнения» произвело заметное впечатление на Ричи. Он как-то сразу смяк и потерял большую часть своего задора. Однако ему не хотелось ронять в глазах советских гостей престиж «левого», и потому он нехотя сказал:

— Конечно… Расовый вопрос — сложный вопрос, но я все-таки не могу согласиться ни с тобой, дядя, ни с вами, сэр Вильям.

Слушая этот спор между двумя поколениями англичан, Петров подумал: «Да, по всему видно, что неграм остается надеяться только на самих себя».

Когда гости, наконец, встали и начали прощаться, Бингхэм спросил:

— Когда вы отплываете?

Потапов ответил с расстановкой, но довольно правильно:

— Мы отплывает через три дня на «Диане» в Ливерпуль.

— Как! На «Диане»? — оживился Драйден. — Я ведь тоже отплываю на «Диане». Значит, будем попутчиками!

— Что ж, будет веселее, — любезно заметил Петров, а про себя подумал: «Вероятно, поссоримся в пути…»

— Да-да, будет веселее! — в тон ему откликнулся Драйден, а про себя подумал: «В общем, эти большевики не такие уж дикари».

На другой день утром Ричи приехал в отель, где остановились его новые знакомые, и с дружеской улыбкой предложил:

— Если вам угодно, я готов быть вашим гидом по Кейптауну.

Разумеется, советским гостям это было «угодно», и все четверо сразу же сели в автомобиль.

— Я буду вам показывать город по своей системе, — заявил Ричи. — Начнем со Столовой горы.

Автомобиль быстро доставил всю четверку на станцию фуникулера. Здесь они сели в маленький вагон и понеслись вверх. Два мощных стальных троса были натянуты между городом и макушкой горы, возвышавшейся на тысячу метров над уровнем моря. Вагон плавно скользил вверх по одному из тросов. На полпути к вершине он разминулся с другим таким же вагоном, который по соседнему тросу опускался вниз с вершины в город. Чем выше поднимался вагон, тем шире становился горизонт и вольнее дышала грудь. Быстро уходили вниз уступы скал, пропасти, лесные заросли. Белые дома города словно сжимались, улицы превращались в тонкие ниточки, колокольни церквей и башен становились похожими на легкие игрушки. Делалось холоднее, в ушах слегка покалывало. Наконец вагон остановился, и пассажиры вышли. Перед ними открылись необъятные, широкие дали.

Внизу, у подножия Столовой горы, — а она действительно была плоской, как стол, — широко раскинулся Кейптаун с многочисленными пригородами. Справа его сторожил грозный Пик дьявола, слева — мощная Львиная голова. С высоты город походил на огромное скопление разноцветных ракушек, вытянувшееся вдоль морского берега. Под яркими лучами солнца алмазами горели стекла домов и магазинов. Вдоль берега тянулись желтые пляжи, гряды утесов, дамбы и волнорезы… А еще дальше, за твердыми линиями побережья, в беспредельную даль бежала могучая и необозримая синь океана, сливаясь на горизонте с такой же могучей и необъятной синью неба. Молча стояли путешественники перед этой грандиозной, величественной картиной, как бы растворяясь в ослепительном великолепии природы…

— Перенеситесь мысленно на четыреста пятьдесят лет назад, — заговорил наконец Ричи. — Тогда были те же берега, та же Столовая гора, на вершине которой мы сейчас стоим, тот же могучий и жестокий океан, но не было ни города Кейптауна, ни его трехсот пятидесяти тысяч жителей — тех, кто своей бестолковой возней только нарушает извечный круговорот природы.

— Вы что же, по натуре нелюдим-отшельник? — улыбнулся Петров.

— Немножко, — скромно отозвался Ричи. — Я всегда люблю природу и не всегда люблю человека… Да, так вот, в один из бурных дней 1486 года к этим берегам пристали два маленьких португальских суденышка под командой смелого моряка Бартоломео Диаса. Несомненно, он был очень смел! Подумайте: пройти семь тысяч миль по неизвестным морским путям на утлых каравеллах, с сотней человек команды из отчаянных головорезов… Для этого надо было обладать сверхчеловеческой смелостью!

Ричи на мгновение задумался, как бы вглядываясь в образы далекого прошлого, а затем продолжал:

— Так или иначе, но Бартоломео Диас открыл этот знаменитый мыс, который он не без основания назвал мысом Бурь. Не смотрите, что сейчас кругом все здесь дышит тишиной и спокойствием. Сегодня хороший день. Но здесь бывает много страшных, грозных дней, когда кажется, что океан в бешенстве обрушивается на эту землю, хочет уничтожить ее.

— Но почему же, в таком случае, этот мыс теперь называется мысом Доброй Надежды? — спросила Таня.

— А потому, — ответил Ричи, — что тогдашний король Португалии Иоанн Второй уже давно мечтал о морском пути из Европы в Индию вокруг Африки. Открытие Диаса окрылило португальцев надеждой на возможность исполнения этой мечты, и они переименовали мыс Бурь в мыс Доброй Надежды. Новое название оправдало себя: действительно, в 1497 году другой отважный португальский мореплаватель, Васко да Гама, отправившийся на поиски морской дороги в сказочные страны Азии, обогнул этот мыс — южную оконечность Африки — и после целого ряда приключений в конце концов добрался до Индии.

Ричи увлекся рассказом о судьбе мыса. Он с жаром рисовал яркую историческую картину. Морской путь в Индию, открытый Васко да Гамой, стал в XVI-XVII веках большой дорогой тогдашних мореплавателей. Много португальских, испанских, голландских, английских судов, огибавших Африку, приставали на мысе Доброй Надежды, чтобы запастись пресной водой, получить у туземцев в обмен на европейские товары меха, скот, плоды. Только через сто пятьдесят пять лет, в 1652 году, хирург голландского флота ван Рибек основал здесь первое европейское поселение — Кейптаун. Несколько десятков голландцев, обосновавшись на берегу, начали разводить огороды, чтобы снабжать проходившие корабли свежей зеленью — ведь цинга была тогда страшным бичом дальнего мореходства. После Варфоломеевской ночи 1688 года