Близко-далеко - Иван Михайлович Майский
Когда же в дальнейшем оказалось, что Россия, несмотря на свои неудачи в первый период войны, пережила три месяца, потом шесть, потом девять месяцев и все еще продолжала сопротивляться, — полковник Мекензи стал думать: «Дело оборачивается лучше, чем мы ожидали. Немцы истощат свои силы и завязнут в России, а мы на этом хорошо заработаем. Война кончится английским или в крайнем случае англо-американским миром. За разбитые горшки будут платить Германия и Россия».
Весной 1942 года полковник Мекензи был переброшен в Каир. Здесь, находясь в штабе ближневосточного командования, он выполнял весьма сложные и разнообразные функции, однако взгляды его на ход войны и на открывающиеся впереди перспективы остались теми же, что и раньше. Меньше всего полковника беспокоили большие территориальные потери и человеческие жертвы, которые понесла и продолжала нести Россия. Мекензи рассуждал очень просто: «Земли и людей в России много, во всяком случае достаточно для того, чтобы немцы в них утонули».
И вдруг… вдруг что-то испортилось в том механизме мыслей и чувств, которыми жил полковник Мекензи. Когда именно? Этого момента полковник не мог бы точно назвать. По-видимому, «порча» произошла не сразу. Но тем не менее она произошла, а вместе с ней пришла и та надоедливая, ноющая боль, от которой полковник никак не мог избавиться.
Полковник вспомнил один ясный сентябрьский день. После хорошей выпивки накануне он пришел на службу несколько позднее обыкновенного. В прихожей по привычке взглянул в висевшее на стене зеркало. Лицо его было чуть-чуть помято, под глазами нависли мешки, но, в общем, собственный вид доставил полковнику удовлетворение. В самом деле, в свои пятьдесят лет он выглядел еще вполне моложаво. Седины почти не было, щеки отливали румянцем, серые глаза смотрели бодро и энергично…
«Лет до восьмидесяти проживу, а может, и больше», — подумал полковник, и на душе у него стало как-то тепло.
Потом Мекензи прошел в свой кабинет, и секретарь, как всегда, сразу же принес ему последние сводки, полученные за ночь с различных фронтов.
В России дела явно приближались к какому-то решающему моменту. Немцы бешено рвались к Сталинграду, а русские постепенно отступали перед этим натиском. «Надо отдать им справедливость, — подумал полковник Мекензи: — русские храбро дерутся и отходят лишь шаг за шагом, цепляясь за каждую возможность сопротивления. Но все-таки они отходят! В конце концов немцы прижмут русских к Волге, возьмут Сталинград, а тогда…»
Здесь мысли полковника невольно остановились, и он впервые подумал: «А что же тогда?»
Как и большинство англичан, Мекензи не любил заглядывать слишком далеко вперед. Особенно смешили его всякого рода теоретические построения, относящиеся, как он выражался, к «гипотетическому будущему». К чему сегодня ломать себе голову над тем, что случится завтра? Вот придет завтра, тогда видно будет, что делать. Его любимым выражением было «We will muddle through» — «Мы как-нибудь извернемся». И потому, когда у полковника впервые возник вопрос: «А что же тогда?» — он просто отмахнулся от него. Ведь немцы еще не на Волге! Ведь Сталинград еще не пал! Поживем — увидим.
Однажды в начале октября его внезапно осенило: «Если немцы возьмут Сталинград, то, пожалуй, они пойдут на Кавказ, а забрав Кавказ, спустятся в Иран». С этого момента и началась та неотвязная, ноющая боль, которая непрерывно отравляла его существование. Ибо…
Но здесь необходимо, поступившись скромностью, раскрыть одну личную тайну полковника Мекензи.
Сам полковник не был особенно богат и жил главным образом на свое жалованье офицера. Но в сорок лет он выгодно женился и почти все приданое жены, оценивается примерно в 100 тысяч фунтов стерлингов, вложил в акции Англо-Иранской нефтяной компании. Это приносило полковнику ежегодный доход, далеко превосходящий его военный оклад, и супруги были очень довольны. Они буквально благословляли день, когда им удалось совершить столь выгодную операцию.
Однако, если теперь немцы придут в Иран…
При одной мысли об этом по спине полковника Мекензи начинали бегать мурашки. И не мудрено! Ведь тогда пропало приданое жены, пропали доходы с англо-иранских акций!.. У него останется только его полковничий оклад. Да можно ли и на него рассчитывать? Если немцы оккупируют Иран, они пройдут в Индию, они захватят Египет, они протянут свои жадные лапы к африканским владениям Англии…
Что же останется тогда от славной Британской империи? Наступит великая историческая катастрофа, в вихре которой может с легкостью погибнуть и последнее — оклад полковника…
Когда все эти ужасные призраки встали перед сознанием Мекензи, он почувствовал, что почва колеблется под его ногами. И с тех пор тоскливо ноющая боль уже ни на час не оставляла Мекензи, а слово «Сталинград» стало действовать на него примерно так, как электрический ток действует на подопытную лягушку.
Войдя в кабинет, полковник Мекензи, как всегда, прежде всего потребовал военные сводки. Лейтенант Фрай, исполнявший обязанности секретаря, передал ему пачку бюллетеней и сообщил последнюю новость:
— Немцы заняли Сталинград, сэр!
— И вы довольны? — спросил полковник, уловив в тоне секретаря нотку торжества.
— Я ненавижу большевиков! — воскликнул Фрай. — И я рад, когда им плохо.
— Даже если вы при этом теряете свой собственный нос?
— При чем тут мой нос? — не понял Фрай.
— Я тоже не люблю большевиков, — продолжал полковник. — Но приходило ли вам когда-нибудь в голову, что Британской империи не выгодно поражение русских под Сталинградом?
Фрай весело рассмеялся:
— Какие странные вещи вы говорите, сэр!
— Ничуть не странные.
И полковник Мекензи вкратце изложил своему секретарю те мысли, которые в последние недели так сильно тревожили его.
Лицо лейтенанта Фрая приняло серьезное выражение, но только на одно мгновение. Потом на губах его заиграла улыбка, и он успокоенно заметил:
— Меня лично все это не касается, сэр! Наш банк (лейтенант Фрай был сыном крупного лондонского банкира) работает не в Азии, а в Канаде и в Латинской Америке.
В душе полковника поднялось раздражение, но он не хотел продолжать этот спор в «военно-политическом ключе» и быстро перевел разговор в другую плоскость. «Посмотрим, что ты запоешь сейчас!» — подумал он. И, изобразив на лице самое дружеское расположение, а голосу придав нотки участия, полковник произнес:
— Кстати, дорогой лейтенант, ваша последняя эскапада в ресторане «Египет»… Вы знаете, о чем я говорю? М-дэ… Слух докатился до его
