Метаморфозы - Борис Акунин

Но на волю Божью не ропщут, и Ленучча смирилась.

— Ну что, начинаем праздновать? — спросил Джанбаттиста, усаживаясь на резную скамью, тоже привезенную из дому — специально для зрителей. — Садитесь рядом, матушка. Дочь у меня не похожа на других девочек. В свой день рождения она будет угощаться не сладостями, а науками — таково ее желание. Сейчас вы узрите чудо Божье, готовьтесь. Здесь ли уже отец Джузеппе?

— Падре пришел еще утром, расставил книги, приготовил письменные принадлежности и поведал мне о несказанной учености синьорины Елены, — ответила аббатисса, ее быстрый взгляд всего на мгновение блеснул из-под ресниц, устремленный на девочку, и снова погас. — Потом выразил желание посидеть в саду и задремал. Учитывая преклонный возраст святого отца, я не стала его будить, однако, если вашей милости угодно его позвать…

— Конечно угодно! Старик столько готовился к этому дню. Пошлите за ним.

Ленучча жалостливо вздохнула. Ее любимый учитель всё больше сдавал. Иногда он ронял подбородок на грудь прямо посреди толкования аристотелевского трактата или разбора трудного места в «Илиаде», морщинистые веки слипались, и через минуту начинал похрапывать. Девочка тихонько придвигала книгу и продолжала занятие сама. В Библии сказано: «Dies annorum nostrorum in ipsis septuaginta anni si autem multum octoginta anni»18, и дни отца Джузеппе уже близились ко второму сроку.

Падре Фабрис вошел смущенный, принялся извиняться за оплошность, но Джанбаттиста ласково поднял ладонь: пустое, а Ленучча ободряюще улыбнулась. Она волновалась меньше, чем учитель, даже совсем не волновалась, предстоящий экзамен в присутствии зрителей был долгожданным праздником, жаль только маменька опаздывала. Но ей второй урок будет интересней первого, ведь она не знает языков.

Начал отец Джузеппе с молитвы, потом перешел с церковной латыни на классическую, попросив ученицу перечислить морские владения Серениссимы.

— Истрия, Далматия, Корфу, Крит… — водила Ленучча серебряной указкой по карте. По памяти, не глядя на подписи, стала перечислять все двадцать семь Ионических островов.

Когда назвала Итаку, учитель перешел на древнегреческий:

— «Солнечносветлой» пошто называют Итаку?

Девочка ответила, цитируя Одиссея:

— «В солнечносветлой Итаке живу я; там Нерион, всюду

Видимый с моря, подъемлет вершину лесистую; много

Там и других островов недалеких один от другого».

Джанбаттиста не знал греческий, но кивал в такт гекзаметру.

— Это на каком, на испанском? — спросила мать Эмилиана, подавив зевок.

— На древнем греческом. Елена — единственная средь венецианок, кто им владеет. Но испанский она тоже знает, — горделиво сказал синьор Корнаро. — И французский. А сегодня начнет учить еще и древнееврейский — попросила такой подарок на день рождения, представляете? Я нанял самого ученого из венецианских раввинов, заплатил жадному иудею сто цехинов задатка.

— Матерь Божья! — воскликнула аббатисса. Сумма впечатлила ее больше, чем ученость маленькой патрицианки.

— Cuéntame la historia de la familia Cornaro19, — блеснул знанием испанского Джанбаттиста. Это был единственный иностранный язык, на котором он с грехом пополам мог изъясняться.

Кивнув, Ленучча начала со Сципиона, консула римского, потом двинулась от столетия к столетию, стараясь не пропустить никого из пап, дожей и кардиналов.

— А назови самую прославленную женщину нашего рода, — попросил отец.

Девочка наморщила лоб. Мысленно перебрала всех патрицианок, догаресс, матрон.

— Наверное, Корнелия, мать благородных Гракхов…

— Нет! — воскликнул Джанбаттиста. — Конечно же Катерина королева Кипрская! Вот истинно великая женская судьба! Тебе уготована такая же, мое сокровище. В четырнадцать лет она стала невестой короля, а в девятнадцать, овдовев, правительницей Кипра. Верная дочь Венеции, она преподнесла свое королевство в дар Республике и тем навеки прославила свое имя. Вот к какой доле я тебя готовлю, доченька. Я найду для тебя жениха, который вознесет тебя на высоту, достойную твоих блистательных дарований, а ты с твоим острым умом сделаешь супруга великим и будешь направлять его своей мудростью. Благодаря тебе имя Корнаро воссияет еще ярче! О, моя драгоценность, у меня связаны с тобой большие планы!

Ленучча съежилась, ничего не ответила. Четырнадцать лет — это когда еще будет, утешила она себя. И Бог добр, Он меня защитит. А не защитит — так даст сил защитить себя самой, это еще лучше.

Вторым уроком была музыка. Пришла учительница, органистка церкви Святого Луки, где пастырствовал падре Джузеппе. С Ленуччей они были приятельницы, несмотря на разницу в возрасте, но при господине Далена называла ученицу «благородной госпожой».

Как раз прибыла и матушка, в палевом платье и малиновой шали такая же сияющая и благоуханная, как июньский полдень. Ленучча лишь сейчас догадалась, что маммина нарочно пропустила первый урок — не любит скучного. Иное дело — музыка. Зато под звуки сначала клавикордов, потом флейты, скрипки, арфы заклевал носом Джанбаттиста, ценивший лишь громкую музыку, а мать Эмилиана, сославшись на неотложное дело, тихо удалилась.

В такт медленной сонате матушка кивала, на сарабанде ритмично щелкала пальцами, слова чувствительной канцоны подхватила, а под задорное рондо поднялась и с тяжеловатой грацией проделала несколько па. От стука каблуков пробудился Джанбаттиста, залюбовался своей пышной супругой. Он любил повторять, что, взяв в жены простолюдинку, а не жеманную патрицианку, поступил мудро. От Дзанетты Корнаро исходили радость и свет, ее советы были просты и верны, сила духа несокрушима, утроба плодоносна. Есть пословица: муж — древо, жена — плющ. В семье Корнаро было наоборот.

— Теперь перерыв, — объявила Дзанетта, когда дочка закончила играть на арфе. — У меня в гондоле корзина с угощением. На случай если вдруг ты захочешь отметить день рождения по-людски. Там только что испеченные фугассы и дзалети, турецкий лукум, французский шоколяд, засахаренные фиги.

Сказано было без особенной надежды. Синьора Корнаро хорошо знала свою Ленуччу, непонятно в кого выросшую такой мимозой. Отец — ценитель земных радостей, мать — их производительница, все остальные дети румяны и обжорливы, а эта бледная немочь кормится святым духом, от всякой еды воротит нос. Дзанетта свою младшую очень жалела и потому любила больше всех. У щедрых душ любовь питается жалостью.

Знала свою мать и Ленучча.

— Я собираюсь к причастию, сегодня ведь Праздник Тела и Крови Христовых, но мне будет приятно посмотреть, как угощаетесь вы.

— Джанино, поди принеси корзину, накрытую белой салфеткой, — велела Дзанетта мужу. — И там под скамьей еще бутылка, ее тоже не забудь.

Когда синьор Корнаро вышел, девочка спросила:

— А какую женскую долю считаете самой лучшей вы, маменька? Батюшка хочет сделать из меня…

— Катерину королеву Кипрскую, — кивнув, перебила мать. — Знаю, знаю, все уши прожужжал. Какая ты у нас особенная и какие великие он строит