Три раны - Палома Санчес-Гарника
Он снова надел очки и принялся сортировать бумаги и документы.
– Что же до этой неблагодарной, – он говорил о Петре, – пусть гниет там, где она есть. Она полностью это заслужила. Не кусай руку, которая тебя кормит.
– Она просила меня, чтобы мы простили ее.
– Вот и славно, значит, она умрет со спокойной душой.
Тереса не стала настаивать. У нее не было на это сил, ее голова была занята планом побега. После того, что сказал отец, она поняла, что родители сделают все, чтобы не дать ей остаться. Она выбрала самый маленький чемодан и положила в него какую-то одежду. Затем достала обрывок бумаги с телефонным номером и спрятала в сумочку (она была уверена, что он как-то связан с ребенком Мерседес. Хоть какая-то ниточка, чтобы начать поиски). Потом взяла лист бумаги и быстро написала на нем записку: «Буду на станции к отбытию поезда. Мне нужно решить одно дело, прежде чем уехать». Она хотела, чтобы родители думали, что она поедет с ними, и не всполошились раньше времени. На станции они мало что смогут сделать, и у них не останется выбора, кроме как сесть на поезд без нее. После этого Тереса дождалась подходящего момента, чтобы незаметно исчезнуть. Все были слишком взвинчены и заняты делом, чтобы заметить ее отсутствие.
В пансион она пришла вся мокрая от пота. Нервно пролетела по длинному коридору, даже не взглянув на Кандиду, которая открыла ей дверь и отошла в сторону, освобождая проход. Дверь комнаты захлопнулась за ее спиной, и в робком полумраке они наконец слились в столь желанных, столь долгожданных объятиях. Страхи рассыпались и растворились в шепоте и поцелуях. Почти никаких слов, для них просто не было времени. Тереса отпустила себя, отдалась ласкам Артуро, гладившего ее по спине, волосам, лицу, шее. Одежда медленно соскользнула с тела, движения были торопливы, иногда неуклюжи, но исполнены сладости. Она заплакала, сначала от боли, а потом от странного, нового для нее удовольствия. Когда, наконец, оба рухнули на сбитые простыни, она почувствовала, как бьется ее сердце, как влажно от крови между ног. Артуро прижал Тересу к груди и стал гладить распущенные волосы.
Остаток дня они провели в постели под уютным теплым одеялом. Никто не мешал им, время по ту сторону двери словно остановилось. Они не заметили, как померк дневной свет. Вечерние тени застали их обнимающимися. После того, как Тереса рассказала ему обо всем, что с ней произошло, и они разрешили все сомнения, к которым привели козни сестры и по непонятным причинам помогавшей ей Хоакины, Артуро поведал ей о своей срочной командировке из Мадрида в Валенсию. Благодаря связям Драко, его включили в культурно-просветительский отряд ополчения, который учил всех желающих ополченцев чтению и письму и отвечал за сбор и обеспечение сохранности различных произведений искусства. Вот только что-то пошло не так, и без каких-либо объяснений ему всучили винтовку, посадили на грузовик и отправили в Кубас, где он строил укрепления, призванные остановить мятежников, неудержимо рвавшихся от Талавера-де-ла-Рейна к Мадриду. Там, копая окопы, он познакомился с неким поэтом из Ориуэлы по имени Мигель и близко сошелся с ним. По его словам, тот научился писать стихи, пася отцовских коз. Затем Артуро, разочарованный отношением тех, кого считал своими, записался вслед за Мигелем в саперно-минерный батальон пятого полка. Мигель был знаком со многими влиятельными людьми из Альянса антифашистской интеллигенции, и они смогли подобрать им местечко, более соответствующее писателям. Эти люди, по словам Мигеля, должны были составить совесть революции, поднять своими пламенными призывами весь народ на беззаветную борьбу с теми, кто пытался оружием насадить то, что можно привить лишь словами.
Часы тянулись медленно. Тереса, убаюканная словами Артуро (иногда простыми, иногда взволнованными и пылкими), представляла себе, как родители и Чарито, сидя на станции, волнуются из-за ее опоздания. Часы в гостиной пробили двенадцать раз, оглашая полночь (время отправления поезда в Валенсию). Удар за ударом, мерно, гулко, звучно, а потом – приятная тишина, отдающаяся во всех уголках затихшего дома и нарушаемая лишь редкими далекими пулеметными очередями или одиночными выстрелами и криками, после которых мертвая тишина вновь овладевала улицами, пансионом и душой тех, кто испуганно пытался заснуть. Тереса, окутанная мягким ароматом одеколона Артуро, рисовала в своей голове, как поезд трогается в путь и как ее мать, высунувшись из окна вагона, беспокойно смотрит на перрон – вдруг на него в последний момент выбежит Тереса – и переживает из-за ее отсутствия. Чарито, наверное, представляет сестру в объятиях «этого красного», как она называла Артуро. А отец изо всех сил старается не подать вида, что ее отсутствие его волнует, и сидит с серьезным и высокомерным видом, не в силах смириться с бунтарским характером дочери и с тем, что его дутый авторитет разрушен и разорван в клочья. У Тересы было предчувствие, что она еще не скоро увидит свою семью, хотя, может статься, она просто хотела, чтобы это было так, хотела отдалиться от них, от их глухоты, низости и подлости и избавиться от ненависти, сжигавшей ее изнутри. На следующий день она планировала разыскать Мерседес, забрать ее домой и заботиться о ней. Это было самое малое, что она могла для нее сделать. Артуро посоветовал Тересе не говорить Мерседес, что ее ребенок стал разменной монетой, спасшей жизнь семье Сифуэнтес. «Она никогда тебя не простит, – сказал он, – а ты тогда ничем не сможешь ей помочь. Ты же даже не знаешь, где этот ребенок». Тереса подумала, что, когда ребенка навсегда вырывают из рук матери, даже не дав ей шанса его увидеть, это мало чем отличается от смерти. Они решили выяснить, кому принадлежит номер телефона, найденный в ящике письменного стола ее отца. И уже тогда, заполучив хоть какие-то сведения о том, где находится ребенок, подумать, стоит ли говорить об этом Мерседес.
На рассвете Тереса и Артуро вышли на улицу, и она отправилась в отель «Риц», а он – в отделение телефонной компании, чтобы запросить информацию по найденному номеру.
Тереса нашла Мерседес в отеле «Риц», но не в просторном и удобном номере, как говорил отец, а в плохо освещенном и еще хуже проветриваемом служебном помещении, где лежали еще три роженицы. Они были совершенно одни, не получали никакой помощи и казались брошенным и никому не нужным хламом. Состояние Мерседес было плачевным. Тереса заставила ее встать и при помощи какого-то паренька, водившего машину, превращенную в карету скорой помощи, заплатив ему десять песет, отвезла ее домой.
