Алое небо над Гавайями - Сара Акерман

— Доброе утро, — позвала она.

Внезапный громогласный лай заставил ее вздрогнуть. Дверь открылась, и на крыльцо выбежала огромная черно-белая собака. Длинноногая, она доставала ей почти до талии. Лана не знала, что делать — то ли спасаться бегством, то ли уверенным тоном поздороваться с собакой.

На пороге возникла Мари.

— Не бойтесь, она дружелюбная.

Собака принюхалась, лизнула Лане руку и навалилась на нее всем весом — а весила она килограммов пятьдесят, не меньше. Лана не могла пошевелиться.

— Юнга, фу! — смеясь, скомандовала Мари.

Лана никогда не встречала таких громадных питомцев, да еще таких слюнявых. Вся ее юбка была перепачкана белыми пузырчатыми слюнями. Лана любила собак, но зачем заводить такую огромную?

Дом старого мистера Янга было не узнать: Вагнеры все здесь поменяли, особенно на кухне. Стены теперь были окрашены глянцевой белой краской, на окнах висели занавески с шитьем, на полу был черно-белый линолеум в шахматную клетку, а в углу стоял новенький красный холодильник. У плиты в персиковом переднике возилась Ингрид; она размахивала лопаткой и подпевала радиоприемнику. Мистер Вагнер отложил газету, встал и пожал Лане руку.

— Вот так так! А вы похожи на гавайку, — сказал он, словно для него это было большое открытие.

Ингрид бросила на него гневный взгляд.

— А отец вам не рассказывал? — спросила Лана.

— Мы с Джеком больше говорили о том, почему у меня мотор барахлит, как починить газонокосилку и что за корабли стоят в порту. Мужские разговоры, — ответил он и улыбнулся, показав идеально ровные зубы.

Она не сомневалась, что все так и было.

— Моя мать была гавайкой родом с Кауаи. Умерла при родах, — сказала Лана.

Мистер Вагнер мигом замолчал.

— Тогда вам вдвойне тяжело потерять отца. Мне очень жаль, — сказала Ингрид, хотя Лана подозревала, что та уже знала их историю, ведь она сама была матерью. Женщины умели незаметно узнавать подробности, которых мужчины не замечали. Особенно матери. Становясь матерью, женщина вступала в особый круг, все участницы которого внезапно приобретали сверхъестественные способности. Лана не принадлежала к этому кругу и оттого ощущала себя неполноценной женщиной. А Вагнеры казались идеальной семьей. Если бы Лана не испытывала к ним столь сильную симпатию, то извелась бы от зависти.

— Коко, помоги накрыть на стол! — крикнула Ингрид.

Через минуту в кухню вбежала Коко, на плече которой сидела ящерица. Даже не взглянув на Лану, она выпалила:

— Я слышу самолеты.

Фред выглянул из-за газеты; глаза у него были синевато-серые, а брови кустистые. Он склонил голову набок.

— Правда? — Они с Ингрид переглянулись.

Из-за шипящего бекона на сковородке и их разговора Лана вполне могла не услышать самолеты. Все разом замолчали. Лишь шуршали кокосовые пальмы да ворковали голуби. Она прислушалась, боясь услышать рев моторов.

— У Коко разыгралось воображение. Верно, милая? — сказала Ингрид и взъерошила волосы девочки.

Коко подошла к окну, встала на цыпочки и выглянула наружу.

— Я не придумываю, и их там много.

Всех присутствующих сковала странная неловкость.

— Дорогая, может, ты и слышала самолеты, а может, это просто машина проехала. А теперь разложи приборы.

Девочка сделала, как ей велели. Лана надеялась, что пятнистый геккон на ее плече там и останется и не тронет свеженарезанную папайю и банан, предназначавшиеся людям. Коко вела себя так, будто Ланы на кухне не было.

— Это твой питомец? — спросила Лана.

— Нет, это мой друг.

— А у друга есть имя?

Коко посмотрела ей прямо в глаза и произнесла:

— Джек.

Лана призвала на помощь свое самообладание. Но тут вмешалась Ингрид:

— Она любила вашего отца. Он один говорил с ней, как со взрослой, а не как с маленькой. Больше всего ей нравилось, когда он колол ей кокосы. Дошло до того, что каждый вечер она ждала его на веранде. И одним кокосом обычно не ограничивалось. Поэтому ее и прозвали Коко. На самом деле ее зовут Берта.

Вошла Мари с Юнгой и набрала ведро воды. Юнга стала пить, шумно плескаясь, потом пошла и без команды легла на ковер. Эта кухня казалась теплым и уютным центром вселенной; Лане даже почудилось, что она слышит ее пульс. Неудивительно, что отец подружился с Вагнерами.

— Вы уже планируете похороны? Буду рада помочь, — сказала Ингрид.

— Я пока не успела об этом подумать. Я-то надеялась, что буду выхаживать его, а не хоронить.

— Вы, наверно, еще в шоке. Да и мы тоже, — сказал Фред.

— Да уж.

«Лучше уж онеметь, чем чувствовать», — подумала Лана.

— Он мне вчера приснился, — вдруг сказала Коко.

— Да? — проговорила Лана, не зная, хочет ли слышать подробности об этом сне.

Коко продолжала:

— Джек и гавайская леди скакали по берегу на большой лошади прямо по воде. Он махал мне рукой и что-то кричал, но что, я не разобрала. Я хотела зайти в воду вслед за ними, но вода превратилась в лаву, а когда я подняла голову, они исчезли.

На минуту воцарилась тишина, и Лана ясно представила описанную Коко сцену. Ей и самой снились цветные сны про родителей, яркие, как кинофильмы, и такие реальные, что она чувствовала запах водорослей на песке и слышала смех матери, уносимый ветром. Она и сейчас почти его услышала и чуть не окликнула маму вслух.

Голос Ингрид вернул ее в реальный мир:

— Наверно, всем нам в ближайшие дни приснится Джек.

Фред перевел разговор на более безопасную тему: ему хотелось все узнать про Оаху, узнать, каково это — жить в самом центре архипелага, где под рукой все достижения цивилизации и несметное число возможностей на каждом углу. Лана была ему благодарна: еще чуть-чуть, и она расплакалась бы при всех.

Вскоре Ингрид позвала их к столу. Такого вкусного завтрака Лана не ела никогда: хрустящий бекон и нежный омлет, золотистые булочки и крем из маракуйи с идеальной кислинкой, молоко с шапочкой из жирных сливок. Лану подмывало спросить про дом, узнать, за сколько Вагнеры его купили, но она решила, что еще успеет. Они заговорили о том, что происходит в Хило. Мари рассказала о грядущем рождественском концерте; Коко ковыряла в тарелке и по большей части молчала. Когда они доели, Лана предложила помыть посуду, а Ингрид включила радиоприемник.

— В нашем доме любят музыку, — сказала она, раскачивая бедрами и пытаясь заставить Коко потанцевать с ней в обнимку. Но та вытянулась прямо, как жердь, и выглядела так, будто вот-вот заплачет.

— В чем дело, мауси?[27]

Музыка вдруг оборвалась, и в радиоприемнике послышались помехи; затем раздался знакомый баритон Уэбли Эдвардса.