Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра
Опустив руки на плечи молодого человека, он вновь спросил его:
– Кто вы?
И едва тот поднял голову, как Самир Видж уже знал ответ.
«Глаза. Он прочитал ответ в его глазах».
Это были те самые глаза, которые смотрели на него неотрывно через ряды флаконов в магазине иттаров; те самые глаза, которые скромно опустились в классе при мечети Вазир-Хана, те робкие глаза из ресторана «Стандарт», те печальные глаза из окна с видом на Золотую мечеть, глаза из его снов, глаза из его ночных кошмаров. «Он знал эти глаза». Самир вглядывался в лицо молодого человека, наклоняясь все ближе и ближе, пока чуть было не потерял равновесие. Это без всяких сомнений были глаза Фирдаус.
Молодой человек смотрел на своего тезку. Он смотрел изучающе на увядшее лицо старика, на изрезанные глубокими морщинами шею и руки, на изящно очерченный нос и старался не терять самообладание. Он вспомнил, при каких обстоятельствах бабушка впервые упомянула имя парфюмера, вспомнил и тот день, когда его имя вырвалось у нее в последний раз, вспомнил ее обернутую в саван, вспомнил о письмах, которые держал в руках.
– Меня зовут Самир Хан, – наконец ответил он и, вручая коробку, прибавил: – Я приехал вернуть их вам.
57. Книга извечных ценностей
Дрожащими руками парфюмер снял с коробки крышку и обнаружил внутри триста восемьдесят восемь писем о любви, которые мальчик по имени Самир Видж когда-то написал в еще едином и неделимом Индостане девочке по имени Фирдаус Хан. Ветхие и пожелтевшие, зачитанные до дыр, письма эти были написаны на урду его неуверенным почерком, который он только начал совершенствовать в каллиграфическом классе Алтафа Хана.
Получив коробку, парфюмер так и остался сидеть неподвижно, ошеломленный тем, что оказалось в его руках. Анук подбежала, принялась целовать его, трясти за плечи, она все пыталась добиться от него ответа, но он сидел как каменный. Не зная, как быть, она перевела взгляд на Самира Хана, и тот, хотя и видел девушку впервые, прекрасно понял, каково ей.
Спустя час он уже оказался в их квартире всего в паре минут ходьбы от магазина; его усадили за стол. Старый парфюмер сидел, крепко обхватив коробку с письмами. Анук тем временем внесла поднос с тремя чашками чая с имбирем и расставила их на столе. Затем появилась и вазочка с печеньем; Самир с благодарностью принял угощение. Установившуюся тишину нарушило было звяканье ложечек, которыми размешивали в чашках молоко и мед, но вскоре снова наступила тишина. Все ждали, что парфюмер заговорит, скажет хоть что-нибудь.
Когда стало ясно, что старик не собирается прерывать молчание, Самир несмело начал:
– Она умерла этой весной.
В ответ – молчание.
Он продолжил:
– Это случилось ночью, внезапно. Я услышал голос во сне и, когда проснулся, сообразил, что это нани-джан. Под конец она совсем обессилела, из-за болезни легких не могла толком дышать. Ее голос был слабый, тише шепота. И хотя я спал в ее комнате на полу, услышал ее далеко не сразу.
Парфюмер поднял голову.
– «Самир»… произносила она мое имя, снова и снова: «Самир»…
Парфюмер неотрывно смотрел на молодого человека.
– Поначалу голос был совсем слабый, но с каждым разом становился все громче. «Самир, Самир», – звала она, как будто ей было больно или… как будто что-то глубоко внутри беспокоило ее. Я поспешил к ее кровати, но она словно не видела меня. Только выкрикивала: «Самир, Самир, Самир…» Руки ее, которые она еще вечером едва могла поднять, были протянуты в сторону окна, к небу. «Самир, Самир, Самир…» – повторяла она, и было в этом слове столько боли, аж душу разрывало! Мое имя, мое собственное имя казалось мне чужим. Как будто обращались не ко мне, а к кому-то далекому. В ту ночь бабушка выглядела особенно ранимой и беззащитной, сама не своя. Она будто бы была одержима…
Рукавом он вытер мокрое от слез лицо.
Парфюмер даже не шелохнулся, сидел, по-прежнему вцепившись в коробку.
Самир продолжал:
– Наконец она заснула, держась за мою руку. Когда же утром я проснулся, все уже было кончено.
Анук с трудом сглотнула.
– Понимаете, я не сразу осознал… – признался Самир, глядя прямо на парфюмера. – Только когда открыл коробку с письмами, все понял.
– Что… понял? – едва слышно спросила Анук за деда, который словно онемел.
– Что перед самым концом она звала не меня. – Самир поднялся со стула и подошел к своему тезке; он не без усилий забрал у него коробку и бережно взял его руки в свои. – Она звала вас.
В ту ночь Анук услышала, как из комнаты деда доносятся едва слышные звуки – совсем как те, что описывал молодой человек. В настойчивых призывах была боль и в то же время нежность. Выскочив из кровати, она поспешила было к деду, чтобы утешить его: он, конечно же, перечитывал свои старые письма. Но тут же и остановилась: как ни тяжело было сознавать это, но он должен пройти через боль, должен погрузиться в омут с головой и выплыть. Она тихонько вернулась к себе, легла и стала смотреть в окно на диск луны, висевший в небе. Из всех, кого Анук знала, дед был самым тихим и скрытным человеком, со смирением, достойным монаха, переносившим беды и невзгоды, однако и он дошел до своего предела.
Тем временем Самир Хан, которому постелили в кабинете, прокручивал в голове события дня. Он лежал, закрыв глаза, и находил странное успокоение в тех печальных звуках, что доносились из комнаты парфюмера.
Утром не успевший привыкнуть к другому часовому поясу Самир вскочил ни свет ни заря и побрел на кухню. Заварив себе чаю, он отправился бродить по дому. За последние годы Анук превратила их ничем не украшенное жилье в галерею образов Лахора. И теперь Самир ходил среди ярких стен, проводя рукой по развешанным в рамах картам города и старинным акварелям городских пейзажей.
Внезапно в комнату откуда-то сзади ворвался лучик
