Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Сегодня же, когда я стоял на вершине холма и затягивался трубкой, сделанной руками мальчиков, а после наблюдал, как дым от нее тянется в ночное небо навстречу кроваво-красной луне, я полностью вовлекся в это действо. Я словно очутился в таком месте, о котором даже не подозревал.

Это было нечто вроде духовного единения, приобщения к святым тайнам. Собравшись вместе под этим фантасмагорическим небом, мы передавали от одного к другому курительную трубку, разворачивая ее так, чтобы почтить дымом все четыре стороны света. Не знаю, какое значение в это вкладывалось, но чувствую, что ритуал действует. В процессе передачи трубки абсолютно все слилось воедино – и мы, и луна, и птицы, и ночные звуки природы, и ветер.

И это ощущали все мы. Как пить дать, ощущали! Я мог это понять по глазам жены. В ней чувствовалась умиротворенность, которой мне не доводилось видеть раньше. Лилли вернулась в дом, которого не знала прежде, но который каким-то образом никогда не забывала. И Ида, и Дэнтон, и брат Джеймс, и даже Два-Пальца – у каждого это читалось в глазах.

Даже Мистер Боунс тихо лежал рядом, как будто все понимал. И кто я такой, чтобы сказать, будто это не так?

И кто я такой, чтобы вообще судить о том, что это означает.

Я был последним, до кого дошла трубка. Я чувствовал на себе взгляд Одинокого Пса. Старик-индеец наблюдал, как я окутываю дымом голову, как заволакиваюсь им целиком – так, как только что это делали остальные. Взгляд у него был безмятежный, если не сказать блаженный. Рубену старик доверил ответственное дело: придерживать чубук трубки, когда ее передают от одного другому. Глаза у мальчика радостно сияли.

Леви – неподвижный и бесстрастный – стоял на своем месте в общем круге. Он был здесь в числе взрослых. Как будто сегодня осуществились его самые серьезные планы. Ему наконец позволено было считаться мужчиной, к чему он так давно стремился.

Во всем этом чувствовалась некая окончательность. Какая-то цельность, завершенность. Мы справились со своей задачей. Мы оградили мальчиков от опасностей, помогли им выполнить миссию и благополучно возвратили их домой. Мы все сыграли отведенные нам роли.

Когда я закончил, старик забрал у меня из рук трубку. Кивнул мне с почтением и благодарностью.

– Wóphila, – торжественно произнес он. – Я вас всех благодарю. Вы преподнесли мне великий подарок. Мы с мальчиками останемся здесь, пока не взойдет на небо звезда, отделяющая ночь ото дня. А остальные – можете идти.

Мы уже было развернулись, чтобы спуститься с холма, но Одинокий Пес поднял ладонь, желая еще что-то нам сказать.

– Вы можете покинуть это место. Но мой дом пока что покидать нельзя. Наша ночь еще не закончилась.

Мне выбирать не приходилось

Брат Джеймс

Мисс Латрисия всегда меня учила: «Если оказываешься в незнакомой ситуации и не знаешь, что делать, то постарайся просто быть полезным».

Когда старик велел нам спуститься с холма, но никуда не уезжать, я как раз и почувствовал себя в такой вот ситуации. А потому решил развести костерок. Понятно, что небольшой – здесь все же очень засушливый край. Но на этих высоких равнинах ночами бывает страшно холодно, даже и летом. Так что, соорудив маленький костерок, я сделаю, пожалуй, полезное дело.

Я все размышлял о том, что же произошло там, на холме, в этом действе с трубкой. Мне это все напомнило такое, что бывало со мной не раз: когда поёшь, поёшь – и вдруг в какой-то момент как будто что-то случается, и нет уже ни времени, ни пространства, и ты существуешь просто здесь и сейчас, внутри этой песни.

Что-то похожее как раз и произошло, когда трубка прошла по кругу. Она всех нас втянула в нечто сокровенное.

Уж не знаю, что это за земляная насыпь, которую подготовил Леви. Я много повидал в жизни разных алтарей, и, надо думать, это что-то вроде того. Но вот когда торжественно соприкасались камни с трубкой – я вообще не понял, что это значит. Хотя тут уж как всегда: если люди во что-то верят, не надо им мешать, если только они не причиняют кому-то зло. А этот старик-индеец никому из нас не чинил ни вреда, ни обиды. Да, он призывал каждого из нас – но делал это, только чтоб возвысить.

Этот старик – вообще из тех, кого надо воспринимать очень серьезно. Таких людей раз-два и обчелся – тех, что видят тебя насквозь. Он глядит в глаза – и уже знает о тебе такое, чего ты и сам, быть может, доселе не знал. А потому, если он велел тут задержаться – значит, задержимся.

Женщины пошли в дом что-то стряпать. Не представляю, как им удается до сих пор не спать (небось, на ногах с раннего утра), но я рад, что они держатся. Я знаю, что бак у меня почти пустой, но в животе еще более пусто. Голод даже сильнее усталости. Да и все мы так, мне кажется. Мисс Лилли раздала нам по яблоку да понемногу хлеба, и это немного приглушило голод. А потом нам оставалось только сидеть, глядючи на небо, и ждать.

Костерок я развел без малейшего труда. Нашел возле задней двери небольшую поленницу, взял оттуда немного дров, сложил, поджег.

Довольно скоро подошел этот чувак по прозвищу Два-Пальца. Ни слова не сказал, просто встал перед костром. Его присутствие здесь казалось таким же бессмысленным, как и мое, а потому я решил проявить доброжелательность и немного поболтать с ним, снять неловкость.

– Присаживайся, облегчи ноги, – предложил я. А ноги у него, прямо скажем, было от чего облегчить – кило сто двадцать, не меньше.

Вообще, весь его вид являл глубоко въевшуюся вечную злобу и низость. Отвратительно искривленный рот, стреляющие по сторонам глазенки. Даже одежда выказывала гнусность натуры: замызганная рубашка с прорехами на локтях, грязные джинсы с полуоторванными карманами, сползающие ниже живота. Да и запах вокруг него витал… тоже так себе.

И все же Одинокий Пес, доверив этому типу запалить священную трубку, вызвал в нем разительную перемену. Теперь Два-Пальца казался не столько гадким типом, сколько потерянным, сбившимся с пути.

Кивнув, он опустился на бревно возле костра. Никаких дружеских чувств он у меня не вызывал. Но, как говорится, рыбак рыбака видит издалека, к тому же нет на свете двух более схожих людей, чем те, кто