Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон
После завтрака я расстелил пончо на сухой траве под деревом, чтобы поспать во время сиесты. Отдых мой был долгим, а проснувшись, я с удивлением увидал сидящих подле меня на травке хозяина и хозяйку: он вновь был занят украшением подпруги, у нее в руке была чашка с мате, а рядом стоял чайник с горячей водой. Когда я открыл глаза, мне показалось, что она вытирает свои.
– Проснулись наконец! – воскликнул дон Хуан приветливо. – Давайте, выпейте мате. Взгляните-ка, жена моя только что всплакнула.
Она сделала жест, чтобы он угомонился.
– Ну почему же не говорить об этом, Канделария? – сказал он. – Чем это повредит? Видите ли, жена моя считает, что вы побывали в переделке, что вы из тех, кто был с Санта-Коломой, и теперь в бегах, чтобы спасти свою глотку.
– Почему она так решила? – спросил я в некотором смущении и страшно удивленный.
– Как! Вы разве женщин не знаете? Вы ничего не сказали о том, где вы были, – стало быть, соблюдали осторожность. Это во-первых. Потом, когда мы заговорили о восстании, вы смутились – и ни словом об этом не обмолвились. Вот вам еще одно доказательство. У вас на пончо – вот на этом самом – видны два больших пореза. Я говорю: «Разорвал о колючки». А она: «Это от сабли». Мы как раз об этом спорили, когда вы проснулись.
– Она верно догадалась, – сказал я, – и мне стыдно за себя, что я вам сразу не сказал. Но отчего ваша жена заплакала?
– Женщины есть женщины, – отвечал он, махнув рукой. – Всегда готовы поплакать над побитыми – вот у них и вся политика.
– Разве я не говорил вам: женщина – ангел небесный, – возразил я; потом взял руку его жены и поцеловал. – В первый раз в жизни я целую руку замужней женщины, но муж такой жены слишком умен, чтобы ревновать.
– Ревновать, ха-ха! – засмеялся он. – Вы окажете мне еще больше чести, если поцелуете ее в щеку.
– Хуан, ну что ты говоришь! – воскликнула она, нежно шлепнув его по руке ладонью.
Затем, пока мы пили мате, я рассказал им историю моей военной кампании, найдя при этом необходимым слегка отклониться от строгой правды, когда излагал мотивы моего присоединения к повстанцам. Он согласился, что, действительно, самый лучший план – ехать в Рочу и подождать там, пока мне доставят паспорт, прежде чем направиться в Монтевидео. Но мне не позволили покинуть их в тот же день; и пока мы беседовали за чашкой мате, Канделария искусно зашила предательские дыры на моем пончо.
Вторую половину дня я провел в компании ребятишек; плутишки оказались очень смышлеными и забавными. Я нес им всяческую чушь и небывальщину, с ходу мною сочиненную, и сам слушал истории обо всяких их приключениях – про поиски птичьих гнезд, про охоту на броненосца и прочее в том же роде. Потом поужинали, после ужина дети произнесли положенные молитвы и отправились на покой, а мы еще курили, пели песни без аккомпанемента, и счастливый этот день я завершил, погрузившись в сон на мягкой, чистой постели.
Я предупредил их, что собираюсь с ними проститься на другой день на рассвете. Когда я проснулся, день уже занялся; поспешно одевшись и выйдя наружу, я увидал, что моя лошадь стоит у ворот, уже оседланная, а рядом с нею еще три оседланных лошади. В кухне я застал дона Хуана, его жену и двоих старших мальчишек; они пили свой ранний мате. Хозяин мой сказал мне, что он уже час как на ногах и только ждал, чтобы пожелать мне благополучного путешествия, прежде чем отправиться собирать свой скот. Он тут же пожелал мне доброго пути и вышел со своими двумя мальчуганами, оставив меня отведать яиц-пашот и кофе – вполне английский завтрак.
Позавтракав, я поднялся и поблагодарил добрую сеньору за гостеприимство.
– Одну минуту, – сказала она, когда я уже подал ей руку напоследок, и, достав из-за пазухи маленький шелковый мешочек, протянула его мне. – Мой муж дал мне разрешение подарить вам это на прощанье. Подарок очень маленький, но, поскольку вы в такой беде и нет с вами рядом никого из ваших друзей, может быть, он вам сгодится.
После всего их дружеского со мною обхождения взять у нее еще и деньги я никак не хотел, и, когда она положила кошелечек мне на ладонь, я не стал его брать, а продолжал стоять с кошельком на раскрытой руке.
– А если я скажу вам, что не могу это принять… – начал я.
– Тогда вы очень меня обидите, – ответила она. – После тех добрых слов, что вы говорили вчера, вы так не поступите.
Я не мог ей отказать, но, спрятав кошелек, взял ее руку и поцеловал.
– Прощайте, Канделария, – сказал я, – ради вас я готов полюбить вашу страну и раскаяться во всех резких словах, когда-либо мною про нее сказанных.
Ее рука все еще оставалась в моей руке; она стояла, улыбаясь, и, казалось, не считала, что последнее слово уже сказано. Тогда, глядя на нее, такую милую, нежную, и вспомнив, что мне накануне сказал ее муж, я наклонился и поцеловал ее в щеку и в губы.
– Прощайте, друг мой, и Бог вам в помощь, – сказала она.
Когда мы расставались, мне почудилось, что на глазах ее были слезы, но я не мог видеть ясно,
