Прусская нить - Денис Нивакшонов
Николаус не видел этой атаки во всех деталях. Он видел только результат: сине-белая линия дрогнула, попятилась, затем рухнула, как подкошенная. Его батарея работала теперь как заправский конвейер смерти. Заряжай — целься — пли. Заряжай — целься — пли. Они били по бегущим, по пытающимся перестроиться, по подвозящим резервы. Стволы орудий раскалились так, что снег, падающий на них, шипел и превращался в пар. Воздух вокруг позиции был густым от едкого порохового дыма, смешанного с ледяной изморозью.
В какой-то момент Николаус почувствовал, что битва качнулась. Не просто местный успех, а всё поле боя пришло в движение. Австрийская армия, её правый фланг разгромленный, начала медленно, как гигантский корабль, крениться и разворачиваться, пытаясь подставить под удар новые части. Но прусская военная машина, запущенная Фридрихом, уже набрала неудержимый ход. Артиллерия, в том числе и батарея Николауса, меняла позиции, следуя за наступающей пехотой, и поливала огнём новые участки. Это было уже не сражение, а методичное избиение.
К вечеру, когда ранние декабрьские сумерки начали сгущаться над полем, усеянным телами и брошенным оружием, всё было кончено. Австрийская армия была разгромлена наголову, обращена в паническое бегство. Победа была ещё более невероятной, чем при Росбахе. Пруссия, казалось бы, стоявшая на краю гибели, была спасена.
На позиции батареи царила тишина, нарушаемая только шипением остывающих стволов и тяжёлым дыханием людей. Они были на пределе. Но все — живы. Николаус, прислонившись к лафету, смотрел на зарево пожаров над Лейтеном. Он чувствовал триумф и облегчение. Леденящую, всепроникающую усталость и странную, пустую ясность в голове. Он сделал свою работу. Идеально.
К ним подъехал не капитан, а сам полковник, командующий артиллерией корпуса. Его мундир был в пороховой копоти, лицо сурово.
— Фейерверкер Гептинг?
— Так точно, господин полковник.
Полковник окинул взглядом батарею, людей, безупречно стоящих по стойке «смирно», несмотря на смертельную усталость.
— Ваша батарея сегодня определила успех на правом фланге. Точный и своевременный огонь с фланговой позиции. Капитан фон Борн представил вас к производству в лейтенанты. Приказ будет подписан завтра. Поздравляю.
— Служу Пруссии, господин полковник, — автоматически ответил Николаус.
— Служите и дальше. Таких офицеров не хватает, — кивнул полковник и уехал.
Когда стемнело окончательно, Николаус сидел один у своего орудия, до которого уже нельзя было дотроться — металл остывал, покрываясь инеем. Лейтенант. Первый офицерский чин. В другой жизни, в другом времени, это могло бы что-то значить. Здесь и сейчас это означало лишь одно — больше ответственности. Больше людей, которых он будет вести на убой.
Он посмотрел на восток, туда, где за тёмной линией леса и догорающими огнями Лейтена лежал Бреслау. Победа. Город спасён. Его дом, его семья в безопасности. И он, победитель, сидел здесь, всего в нескольких часах пути от своего порога, и не мог пойти к ним. Эта ирония была горче пороховой гари. Он был частью машины, которая только что отвоевала для него кусок дома, и эта же машина теперь намертво приковывала его к себе.
Йохан подошёл, устало плюхнулся на ящик.
— Ну, поздравляю, господин лейтенант. Теперь можешь командовать с большим шиком.
— Заткнись, Йохан, — беззлобно сказал Николаус. — И спасибо. Без тебя сегодня мы бы не вытащили орудия из того оврага.
— Да брось, — махнул рукой великан. Потом помолчал. — А дом… ты теперь на письма можешь печать офицерскую ставить. Анне будет приятно.
— Да, — слегка улыбаясь сказал Николаус, глядя на тёмное небо, где проступали первые, ледяные звёзды. — Будет приятно.
Но в его голосе не было радости. Была лишь та же бесконечная усталость и предчувствие долгой, долгой дороги, на которой звание лейтенанта было не наградой, а лишь новым, более тяжёлым грузом. Мельница войны сделала ещё один оборот, перемелив тысячи жизней. А он, против своей воли, стал одним из её жерновов — чуть крупнее, чуть важнее, но от этого не менее несвободным. Он закрыл глаза, и в темноте снова увидел яблоню. Но теперь её образ был затянут дымом сражения и припорошен декабрьским инеем.
Глава 67. Письма из дома
Зима 1757–1758 годов вступила в свои права с той беспощадной, системной жестокостью, на какую способна только природа Центральной Европы. После Лейтена армию расположили на зимних квартирах в Силезии, но слово «квартиры» звучало издевательской насмешкой. Для большинства это означало тесные, пропахшие овчиной и кислым потом крестьянские избы, где солдаты ютились по десять-пятнадцать человек, спали на соломе, кишащей блохами, и жевали скудные запасы, реквизированные у и без того обнищавшего населения. Для офицеров — чуть больше простора, собственная печь и призрачное подобие уединения. Николаус, теперь уже лейтенант Гептинг, делил холодную, сырую горницу в доме лесника с двумя другими младшими офицерами-артиллеристами. Их обществом были карты, бесконечные разговоры о тактике и угрюмое молчание, прерываемое скрипом половиц и завыванием вьюги за ставнями.
Но именно здесь, в этом ледяном застое, проявилась самая мучительная сторона войны — неопределенность. Битвы кончились. Смертельная опасность отступила, сменившись рутинной угрозой тифа, пневмонии и тоски. И в эту образовавшуюся пустоту хлынули мысли. О доме. О семье. О том, что где-то там, за сотни миль, течёт другая, нормальная жизнь, в которой дети растут, огонь в очаге горит ровно, а главной заботой является не скупость пайка, а цена на соль или здоровье коровы.
Почта приходила редко, с обозами, которые с трудом пробивались через заснеженные перевалы и разбитые дороги. Её появление каждый раз вызывало в лагере тихое, сдержанное землетрясение. Офицеры старались сохранять вид безразличия, но их взгляды жадно выхватывали фигуру почтальона из свиты интенданта. Солдаты толпились вокруг, надеясь услышать свою фамилию, и лица их в эти моменты теряли солдатскую огрубелость, становясь просто лицами испуганных, одиноких мужчин.
Очередная почта пришла в конце января, в один из тех дней, когда небо и земля сливались в одно белое, слепящее целое. Николаус был на учениях — гонял свои расчёты по морозу, отрабатывая скорость развёртывания орудий на снегу. Когда он, промёрзший до костей, вернулся в свою конуру, на грубом деревянном столе уже лежал
