Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский
– Прости, брат, – прошептал Денис и побежал, крепко держа злосчастный кубок за пазухой.
Он мчался, не оглядываясь, к указанному чёрному валуну у самой кромки льда, где начиналась полынья, прикрытая хворостом. За спиной слышались крики, звон стали, ещё один выстрел. Потом – дикий, полный ярости и боли рёв Пашки. Денис сжал зубы до хруста. Он нашёл лодку – маленькую, плоскодонную «осиновку», привязанную цепью к кольцу в валуне. Спрыгнул в неё, отвязал, оттолкнулся шестом ото льда. Течение подхватило лёгкое судёнышко и понесло его вниз, к разводному мосту у Адмиралтейства и дальше, к взморью.
Поднявшись во весь рост в неустойчивой лодке, он в последний раз оглянулся на место схватки. Вдалеке на льду, у свай, лежали несколько тёмных фигур. Драгуна на коне уже не было видно. А Пашка… Пашку, окружённого теперь тремя людьми, двое из которых держали его за руки, а третий методично, без спешки, наносил ему удары кулаком в лицо и в живот. Потом они скрутили ему руки и поволокли по льду обратно к берегу, к высокой, неподвижной фигуре князя.
Денис отвернулся. В глазах у него стояли слёзы – от ветра, от бессильной ярости, от горечи потери. Пашка пожертвовал собой, чтобы они успели. Теперь долг Дениса – не дать этой жертве оказаться напрасной. Он схватил вёсла и изо всех сил налег на них, уходя в серую, холодную дымку невского устья, к Галерной гавани, где его ждали жена и сын, и где теперь нужно было думать не о спасении, а о мести и окончательной победе. Цена, которой уже стала непомерно высокой.
Глава 41
Павла Красина привезли в санях с завязанными глазами, брошенным на дно, как тюк с товаром. От ударов по лицу и рёбрам всё плыло перед глазами, густая кровь запекалась на губах и в ноздрях. Он не кричал, лишь хрипел, когда очередной тычок сапогом попадал в уже разбитый бок. Он почти не чувствовал холода, лишь жгучую, разлитую по всему телу боль и липкий ужас от понимания, куда и к кому его везут.
Когда с него сорвали повязку, он осмотрелся в низком, каменном подвале с земляным полом. Воздух был спёртым, пахнущим сыростью, затхлой соломой и чем-то ещё – сладковатым и тошнотворным, как запах старой, несвежей крови. Единственный свет давала лучина в железном светце на столе, за которым сидел человек. Не князь Голицын, а другой – молодой, чистенький, в мундире капитана гвардии, но с бесцветными, холодными глазами писаря. Это был следователь Тайной канцелярии.
В углу, на табурете, сидел дьячок с гусиным пером и стопкой бумаги, готовый записывать. В самом дальнем конце подвала, в глубокой тени, Пашка смутно различил ещё одну фигуру, неподвижную и молчаливую. Он не видел лица, но чувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Это был Голицын. Князь не удостоил его своим прямым присутствием, но наблюдал.
– Имя, звание, место жительства, – без предисловий, ровным, безразличным тоном начал следователь.
Пашка, стоял на коленях, его не удостоили даже скамьи. Он попытался собраться с мыслями, нужно было держаться легенды. Ради Дениса, ради сестры с ребёнком.
– Павел Сидоров, крестьянин, конюх у князя Голицына, – выдавил он сквозь опухшие губы.
– Врёшь, – спокойно сказал следователь. – Ты – Павел Красин, беглец из-под Архангельска, сообщник вора и государственного преступника Дениса Калмыкова. Ты помогал ему в краже ценной собственности его сиятельства князя. Где кубок?! Говори! Где Калмыков? Где его жена и сын?
Пашка почувствовал, как холодный пот смешивается с кровью на спине. Они знали всё. С самого начала.
– Не знаю… никакого Калмыкова… – пробормотал он. – Какие кубки, ваше благородие?
Следователь вздохнул, как человек, уставший от глупого упрямства. Он кивнул стоявшим у дверей двум рослым тюремным сторожам в чёрных кожаных фартуках.
– Уговорить.
Первый день стал бесконечным кошмаром, составленным из коротких вспышек нечеловеческой боли и долгих периодов оцепенения, когда его оставляли одного в темноте, чтобы страх и ожидание сделали свою работу. Его били толстыми, сплетёнными из сыромятной кожи плётками-«кошками» – они не рвали кожу, как кнуты, но оставляли страшные кровоподтёки, от которых тело ныло и горело огнём. Его подвешивали на дыбе, выкручивая суставы в плечах, и сухой, щелкающий хруст смешивался с его собственным хриплым воплем, вырывавшимся помимо воли.
Через какое-то время в ход пошли более изощрённые методы. Ему зажимали пальцы между дощечками и медленно сдавливали винтом. Боль была острой, нарастающей, сосредоточенной в косточках, и от неё невозможно было отвлечься. Ему лили ледяную воду на голову, заставляя задыхаться, а потом подносили вплотную к лицу жаровню с раскалёнными углями.
Всё это время следователь задавал одни и те же вопросы, иногда меняя порядок, иногда делая вид, что перескакивает на другую тему. Где Калмыков? Кто ещё с вами? Где ваше убежище?
Пашка держался. Он цеплялся за единственную мысль: молчать. Каждый новый удар, каждый новый визг расходившихся костей был платой за жизнь Дуняши и Алёши. Он видел их лица, видел, как Дуняша качает сына, как Денис смотрит на него с доверием. Он мысленно повторял, как молитву: «Только не они. Всё что угодно, только не они».
К вечеру первого дня его, полуживого, окровавленного, с вывихнутыми пальцами и распухшим лицом, бросили в соседнюю, совершенно тёмную каморку. Холодный каменный пол, ни соломы, ни воды. Боль стала его единственной вселенной. Он лежал, всхлипывая, как ребёнок, и чувствовал, как воля, та самая стальная поморская воля, начинает давать трещины под напором животного страха. Он хотел, чтобы это кончилось. Любой ценой.
Утром второго дня его снова привели в ту же комнату. Следователь сидел за столом, чистил перочинным ножиком ноготь. В тени, в углу, сидела молчаливая фигура. Князь Голицын.
– Ну что, Павел, одумался? – спросил следователь безразлично. – Или продолжим?
Пашка молчал, опустив голову. Его язык был распухшим, говорить было трудно.
– Мне жаль тратить время, – сказал следователь. – У нас есть свидетели, которые видели, как ты с Калмыковым и его женой скрывались в Соломбальской слободе. В доме боцмана. Мы знаем, что вы там жили. Знаем, что оттуда вы
