Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
К несчастью для Риббентропа, слащавость и угодливость, так восхитившие немецкое высшее командование, не произвели большого впечатления в Лондоне, где его родовитые обитатели относились к нему и его семье с особым английским презрением, которое аристократия приберегает для выскочек и нуворишей[29].
Политик и мемуарист Генри «Чипс» Ченнон язвительно окрестил улыбку Риббентропа «улыбкой зубного врача»[30], а Фиппс был еще категоричнее, назвав его «несусветным снобом, [который] уверен, что в Англии в чести тот же самый снобизм… Дошло до того, что он заставил [свою дочь] брать уроки гольфа в гольф-клубе по соседству, куда частенько заглядывают евреи. Тем самым он навлек на себя гнев нацистских экстремистов, которые пожаловались Гитлеру». Риббентроп, однако, не смутился и, словно подражая Старейшему члену клуба гольфистов из произведений П. Г. Вудхауза – персонажу, известному своими ироничными оправданиями любых нелепостей, – заявил, что «для завоевания Англии младшим членам его семьи просто-напросто необходимо играть в гольф». Фиппс, считая немца «пустышкой… раздражительной, невежественной и донельзя самодовольной»[31], резюмировал с иронией: «Не могу отделаться от мысли, что не успеет он сделать и пары ударов в своей игре, как он сам, катя свой шар к лунке, угодит в бункер[32], и, боюсь, ему оттуда не выбраться»[33].
Рьяная приверженность герра Брикентропа фашизму, помноженная на его упрямый и агрессивный характер, обусловила то, что его первая аудиенция в качестве посла у Эдуарда была отягощена бременем ожиданий, способных свести на нет потенциал практически любой встречи. Риббентроп считал свой официальный прием, состоявшийся 30 октября 1936 года, успешным. В марте того же года их встреча носила лишь формальный характер, не выйдя за рамки дежурных любезностей. Теперь же, в октябре, Риббентроп ощущал иное – он считал своим долгом использовать благоприятный момент и склонить короля к безоговорочному союзу, завербовав его на службу своему делу. Не преминув скрупулезно зафиксировать в своих мемуарах, что он воздержался от нацистского приветствия в адрес Эдуарда[34], Риббентроп счел короля, представшего в сопровождении министра иностранных дел Энтони Идена, «весьма любезным». Эдуард поинтересовался здоровьем Гитлера, и Риббентроп с удовлетворением отметил, что король «недвусмысленно подтвердил свое желание поддерживать добрые отношения между Англией и Германией»[35].
Риббентроп лелеял надежду на кулуарную встречу с Эдуардом, втайне рассчитывая, при посредничестве неких «друзей», нащупать пути к новому взаимопониманию. Но увы, его мечтам не суждено было сбыться. Эдуард, со своей стороны, впоследствии отзывался о Гитлере как о «несколько смехотворной фигуре с театральными жестами и напыщенными притязаниями»[36], а первую встречу с Риббентропом, которого окрестил «лощеным, но претенциозным дельцом», описал как «не вполне непринужденную», не в последнюю очередь из-за того, что «этот приближенный фюрера начинал карьеру… продавцом шампанского, что не могло не покоробить тех, кто застал целую плеяду куда более выдающихся немецких послов»[37]. Класс, не меньше чем компетентность, влиял на суждения Эдуарда. «Высокая, чопорная фигура» в «безупречном фраке и белом галстуке» твердила о «миролюбии фюрера», а король, поглощенный мыслями о разводе своей любовницы Уоллис Симпсон, предварительное решение суда по которому было получено накануне, принял его вежливо, но отстраненно, пожелав лишь «успешной миссии в своей стране»[38]. Дипломатическая история знала примеры триумфов, выросших из провальных начинаний, но в данном случае надежды Гитлера на своего посланника едва ли могли оправдаться.
В последующие недели Эдуард и Риббентроп виделись в Лондоне, но исключительно на светских мероприятиях. Посол сетовал на их «короткие беседы» и на то, что ему не удалось «установить какой-либо особый контакт с Эдуардом VIII… всегда вмешивалось что-то непредвиденное»[39]. И без того непростую ситуацию усугубляло невежество Риббентропа, начисто лишенного представления о реальном балансе сил в Англии, не понимавшего ни тонкостей взаимоотношений монарха и парламента, ни ограниченности королевской власти. В своем неведении он дошел до того, что стал приписывать самым безобидным, порой даже глуповатым, фразам Эдуарда революционный подтекст. Он вообразил себе ожесточенное противостояние между «влиятельными кругами», стремящимися к тому, чтобы король помалкивал, и восторженной толпой поклонников, обожающих его новый, прямолинейный стиль правления.
Ирония заключалась в том, что он был куда ближе к истине, чем мог себе представить.
К «влиятельным кругам», восставшим против Эдуарда, принадлежали верхи британского общества: премьер-министр Стэнли Болдуин и практически весь состав его Кабинета, его личный секретарь, архиепископ Кентерберийский, руководители ведущих газетных изданий, предприниматели, а также наиболее искушенные в политических интригах хозяйки светских салонов и завсегдатаи элитарных мужских клубов – и многим из них уже была очевидна неизбежность грядущей конфронтации с Германией. Большинство из них уже не питали иллюзий относительно своего монарха, понимая, что в вопросах защиты национальных интересов на него полагаться не стоит. Последующие события лишь подтвердили их прозорливость. Риббентроп же, несмотря на все свои амбиции, был далек от по-настоящему влиятельных людей, волочась на обочине значимых событий, в то время как его фюрер уже вынашивал планы своего Тысячелетнего рейха.
Фриц Гессе, пресс-атташе посольства, отличавшийся бо́льшей проницательностью в отношении тайных течений, нежели его начальник, дерзнул высказать послу мысль, что вероятное отречение Эдуарда и последующее изгнание из Британии сделают всякое взаимодействие с ним лишенным практического смысла. Риббентроп ответил с ужасом и недоумением: «Неужели вам неведомо, какие надежды возлагает фюрер на поддержку короля в грядущих переговорах? Он – наша последняя надежда! Разве вы не видите, что вся эта интрига – дело рук наших недругов, чтобы лишить нас одной из двух последних ключевых позиций в этой стране?»[40].
Пусть Брикендроп, несмотря на свою запятнанную репутацию, и не был глупцом, фанатичная преданность Гитлеру и его утопическим планам застилала ему глаза, не позволяя осознать очевидное: события, разворачивающиеся на чужой земле – даже в той, где он ныне пребывал в ранге посла, – неподвластны законам привычного ему мира. Пусть он и грозился: «Вот увидите, король женится на Уолли, и они вдвоем пошлют Болдуина и всю его шайку к черту»[41], вероятность того, что Гитлер лишится желанной награды, росла с каждым днем. И допустить этого было никак нельзя.
Предостережения Гессе, что королевская тайна перестанет быть тайной, перешагнет порог частных покоев и станет главной новостью дня, не замедлили сбыться. К 3 декабря 1936 года полуоткрытый секрет захватил умы и языки всего общества, от мала до велика, и Риббентроп, обещавший Гитлеру золотые горы в деле англо-германского сближения, о котором так мечтали в Берлине, окончательно предстал в своем
