Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Стремясь к объективности и справедливости, я не мог не отметить его обаяние и харизму, как и то, какую неподдельную любовь и преданность он внушал людям, превосходящим его по всем статьям. При всем этом я не могу заставить себя восхищаться человеком, которого даже друг Монктон характеризовал как верующего в некое божество, которое «подкидывает ему козырей и не ставит преград никаким его желаниям». В конечном счете, он жил лишь ради собственных прихотей и удовольствий, ожидая, что его воля будет исполняться беспрекословно и незамедлительно. Как писал его личный секретарь Алек Хардинг, «едва ли стоит удивляться, что за десять месяцев непрестанной работы и тяжкого бремени ответственности он так и не снизошел до слова благодарности или признательности в адрес кого-либо из своих служащих». Иные, возможно, проникнутся к нему бо́льшей симпатией; его мемуары, написанные гострайтерами, «История короля» (A King’s Story: The Memoirs of H.R.H. the Duke of Windsor K. G.), представляют его личное, неизбежно пристрастное, видение кризиса.
И все же эта книга не просто история Эдуарда или Уоллис. Она – летопись переломной эпохи в британской истории, когда рухнули устоявшиеся представления о королевском достоинстве и долге, и образовавшаяся в результате нравственная и общественная пустота едва не ввергла страну в хаос, превосходящий самые мрачные пророчества современников. Благополучное разрешение кризиса стало свидетельством как традиционных добродетелей британского характера – стойкости, изобретательности и мужества, – так и менее афишируемых, но столь же неотъемлемых черт национального сознания, таких как лицемерие и отступничество. Такова была цена спасения трона. И в преддверии надвигающейся международной катастрофы мало кто осмелился бы поспорить задним числом с тем, что цена эта, сколь бы беспрецедентной она ни была, была заплачена не зря.
Оксфорд, февраль 2020 года
Пролог
«Добудь мне английский союз»
Это был беспрецедентный шанс перекроить мировой порядок.
Два человека, встретившиеся в уединенной комнате в Байройте 21 июля 1936 года, оба не понаслышке знали о неприглядной изнанке общества. Первый, бывший торговец вином, взмыл к нынешним впечатляющим высотам рейхсминистра – чрезвычайного и полномочного посла – лишь благодаря готовности льстить всякому, от кого зависело его продвижение. Враги презирали его, считая его не более чем выскочкой и подхалимом, но он знал, что их презрение – ничто в сравнении с благосклонностью человека, сидящего напротив: фюрера Германии. Иоахим фон Риббентроп и Адольф Гитлер встретились, чтобы определить, какая из имевшихся у Гитлера дипломатических должностей могла бы удовлетворить амбиции потенциального посла.
Риббентроп долгое время грезил о кресле статс-секретаря Министерства иностранных дел, однако Гитлер не спешил одаривать своего сподвижника столь высокой наградой. Несмотря на значительное доверие к Риббентропу, фюрер сознавал, что найдутся те – и в первую очередь действующий министр иностранных дел Германии Константин фон Нейрат, – кто воспротивится подобному назначению. Взамен Гитлер решил предложить Риббентропу другую должность, которая, как оказалось впоследствии, была не менее важной: пост посла в Лондоне. Это место, освободившееся после смерти предыдущего посла Леопольда фон Хёша несколькими месяцами ранее, сулило амбициозному и влиятельному человеку большие возможности.
Для Риббентропа как англофила, коллекционировавшего английские книги и свободно говорившего на этом языке, это назначение было большой честью. Пусть первоначальное разочарование от упущенной, казалось бы, более престижной должности и кольнуло его самолюбие, он быстро свыкся с новой перспективой. Гитлер недвусмысленно дал понять жаждущему власти Риббентропу, что публичная поддержка его режима в Лондоне станет триумфом неслыханных масштабов, и намекнул, что в случае успеха его ждет пост министра иностранных дел, взамен фон Нейрата.
Прощаясь, Гитлер, по преданию, обронил: «Риббентроп, добудь мне английский союз»[2].
Десять лет спустя Риббентроп жалко ютился в камере нюрнбергской тюрьмы в ожидании неминуемой участи, которая настигла его 16 октября 1946 года. Как же далек был этот мрачный каземат от роскошного дома в Далеме под Берлином, где некогда кипела жизнь! В тюремной камере, сочиняя свои полные самообмана и лжи мемуары, Риббентроп предавался воспоминаниям о своих сокрушительных провалах. Посольство в Англии, без сомнения, занимало в этом списке важное место. Будь он чуть менее тщеславен и заносчив, он мог бы извлечь ценный урок из встречи в Берлине в августе 1936 года с сэром Робертом Ванситтартом, заместителем государственного секретаря по иностранным делам. Ванситтарт, прочитав «Майн Кампф»[3], был потрясен ею, полагая, что «ничто, кроме изменения переворота в немецких убеждениях, не сможет предотвратить новую катастрофу, но на это, увы, надежды мало, ибо истинная сущность немцев неподвластна переменам»[4].
Даже когда Риббентроп нудил, что «Гитлер предложил уникальную возможность для поистине нерушимого союза между Германией и Британией… Фюрер искренне стремится к взаимопониманию на основе равенства»[5], он словно в упор не замечал презрительной усмешки и глубокого скепсиса, застывших в глазах собеседника. Возможно, пелена самообмана спала с его глаз лишь в Нюрнберге, когда в зале суда прозвучали слова Ванситтарта: «Я никогда не был сторонником соглашения с Германией, ибо немцы в редких случаях держат свое слово»[6]. И только тогда Риббентроп огрызнулся, заявив: «Полагаю… политика Гитлера была лишь следствием политики, проводимой Ванситтартом в 1936 году»[7].
Когда 26 октября 1936 года Риббентроп прибыл в Лондон, воздух в городе был наэлектризован, атмосфера накалена до предела, хотя к Германии это не имело почти никакого отношения. Газетный магнат лорд Бивербрук, всегда чутко улавливавший настроения своей читательской аудитории, утверждал, что простому обывателю дела нет до Гитлера, что он для них – лишь «политический феномен, который скоро канет в Лету»[8]. Пророчества о провале посольства Риббентропа звучали задолго до его приезда. Сэр Эрик Фиппс, британский посол в Германии, еще за две недели до этого в письме Ванситтарту предрекал фиаско. Фиппс писал, что фон Нейрат «не на шутку обеспокоен… [они] с тревогой взирают на его лондонскую миссию, ибо он начисто лишен уважения к устоявшимся традициям и чувства времени»[9].
Риббентроп оправдал худшие ожидания. Едва вступив на новую должность, он начал допускать промах за промахом, превращая каждый свой шаг в дипломатический конфуз. Чего стоила хотя бы его попытка вскинуть руку в нацистском приветствии в Даремском соборе, когда грянул гимн «Славные дела Твои воспеваются», исполняемый на мелодию, до боли напоминающую «Германия превыше всего»! Вскоре за ним прочно закрепилось прозвище «посол Брикендроп»[10], и с каждым днем он все больше и больше компрометировал свой высокий пост и ставил в неловкое положение своего фюрера. Бывший премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, не стесняясь в выражениях, заявил о нем: «Этот человек не способен вести политическую беседу на равных, а уж представлять свою страну на международной конференции – это и вовсе не для него. Он
