Прусская нить - Денис Нивакшонов

Обнаружив лишь слой засохшей грязи и паутину, он выполз, отряхиваясь.

Старший по орудию потребовал самый длинный банник, намотал на него чистую, почти белую ветошь, что было роскошью и, приказав Йохану и Курту наклонить ствол, начал прочищать его изнутри с одержимостью хирурга, готовящего инструмент к операции. Он водил банником не просто назад-вперёд, а с лёгким вращением, проникая в каждый миллиметр. Потом заглянул в дульный срез, прикрыв ладонью один глаз и впустив внутрь луч солнца. Идеальная гладкость и темнота — его удовлетворили.

Затем придирчиво осмотрел мушку и прорезь прицела, убедившись, что они не погнуты и не затёрты.

— Колёса, — скомандовал он дальше.

Ганс и Петер принялись было просто обтирать их, но Николаус остановил их.

— Стойте. Осмотреть спицы. Каждую. И ось.

Он сам взял молоток и прошёл по ободу каждого колеса, прислушиваясь к звуку. Глухой, ровный стук — хорошо. Дребезжащий или пустой — значит, трещина или расшаталась втулка. К счастью, «Валькирия» была в добром здравии.

Весь этот ритуал занял больше двух часов. В то время как другие расчёты уже давно отправились на обед, их шестёрка всё ещё копошилась вокруг пушки. Пот струился по спинам, руки были в масле и саже, а на лицах читалось откровенное раздражение.

— Это же просто кусок металла, Гептинг, — не выдержал Курт, саксонский акцент стал куда ощутимей от злости. — Её чистили до нас, будут чистить после. Зачем этот цирк?

— Чтобы эта «просто кусок металла» не разорвалась тебе в лицо, когда будешь её заряжать, — холодно парировал Николаус, не отрываясь от осмотра канатов и крюков для перевозки. — И чтобы она стреляла туда, куда я скажу, а не куда захочет из-за засорившегося запального отверстия.

Фриц обменялся многозначительным взглядом с Йоханом. Великан лишь пожал плечами, как бы говоря: «Он старший. Его воля». Но и в его глазах читалось сомнение. Это была не муштра, не выполнение приказа. Но какая-то маниакальная, почти религиозная одержимость чистотой.

Кульминацией стал эпизод с банником. Стандартный банник после чистки полагалось просто ополоснуть в ведре. Николаус приказал отмыть его щёткой с песком, затем прополоскать, затем вытереть досуха и смазать тонким слоем масла, чтобы деревянное древко не рассохлось и не треснуло в ответственный момент.

— Да это же палка с тряпкой! — взвыл Петер, юное лицо которого исказила гримаса отчаяния.

— Это палка с тряпкой, которая лезет в раскалённый ствол после выстрела, — не повышая голоса, сказал Николаус. — Если она треснет и кусок останется внутри — следующее ядро заклинит. Или ствол разорвёт. Хочешь попробовать?

Петер побледнел и замолчал.

Слава о «зануде Гептинге» быстро разнеслась по артиллерийскому двору. К ним подходили солдаты из других расчётов, посмеиваясь, качали головами.

— Эй, Гептинг, ты ей, может, цветы в дуло поставишь? Или постельное бельё поменяешь?

Николаус не реагировал на насмешки. Он просто работал. Каждый день, перед любыми занятиями и после них, их расчёт проводил этот тщательный осмотр. Он ввёл систему: каждый отвечал за свой участок. Йохан — за лафет и колёса. Фриц — за запальное отверстие и камору. Курт — за ядра и зарядные картузы. Николаус заставил его пересчитывать и осматривать каждый мешочек с порохом на предмет разрывов. Петер и Ганс — за банники, шомполы и прочий инструмент. Сам он отвечал за ствол, прицел и общее состояние.

Сначала это воспринималось как наказание. Но постепенно, очень медленно, что-то начало меняться. Когда они брали в руки свой инструмент, он был безупречен. Масло на металле лежало ровным, защитным слоем. Дерево не скрипело. Всё было предсказуемо. И в этой предсказуемости рождалось странное чувство… не гордости даже, а уверенности. Их орудие перестало быть безликой «пушкой номер три». Оно стало их орудием. Чистым, отлаженным, почти живым в своей безупречной готовности.

Проверка пришла на первых масштабных учениях. Артиллерийской батарее поставили задачу: после марш-броска занять позицию на условном холме и открыть беглый огонь по макетам вражеских батарей. Марш был тяжёлым. Грунт после дождя размок, превратившись в липкую, цепкую грязь. Колёса «Валькирии» вязли по ступицу. Все расчёты, выбиваясь из сил, тащили свои орудия, ругаясь и спотыкаясь.

Когда они наконец вкатили пушку на позицию, все были покрыты грязью с головы до ног. Соседний расчёт, тот самый, что больше всех насмехался над чистоплотностью Гептинга, едва установил своё орудие, как сержант скомандовал: «К стрельбе готовьсь!»

Николаус же, задыхаясь, выкрикнул своей шестёрке:

— Быстро! Очистка! Ствол! Колёса!

— Да мы же только что… — начал было Фриц, но встретившийся с ним взгляд старшего по орудию не оставил сомнений. Это был приказ.

Пока другие расчёты в спешке пытались зарядить орудия, вытирая грязь с рукавов, расчёт номер три лихорадочно, но без паники, работал тряпками и щётками. Курт и Петер выскребали грязь из-под колёс и с оси. Йохан и Ганс протерли ствол снаружи. Фриц начисто вытер запальное отверстие. Николаус, уже стоя у прицела, лишь кивал, его глаза бегали по орудию, выискивая упущенное пятно.

— Расчёт номер три, что за проволочки?! — рявкнул офицер, объезжавший позиции.

— Приведение орудия в боевое состояние, господин лейтенант! — чётко отрапортовал Николаус, не отрывая глаз от работы.

Офицер что-то буркнул и поехал дальше.

Прозвучала команда: «Огонь!»

Грохот разорвал воздух. Соседняя пушка выстрелила первой. Потом вторая, третья. Дым заволок холм. «Валькирия» всё ещё молчала.

— Гептинг! — зашипел Фриц, в отчаянии глядя на то, как их обгоняют.

— Молчать! Заряжай! — скомандовал Николаус. Наконец, он кивнул. Орудие было готово.

Йохан, чьи огромные руки действовали с неожиданной нежностью, вложил заряд. Фриц закатил ядро. Николаус, уже изучивший квадрант и прикинувший дистанцию, покрутил винты, поймал в прорезь прицела макет вражеского орудия.

— Пушка! — крикнул он.

— Огонь!

«Валькирия» ожила. Выстрел был чётким, сухим, без лишнего дребезжания. Отдача вкатила орудие назад по накатанным колёсам ровно на положенное расстояние. Ядро со свистом унеслось в цель и ударило в макет с глухим, удовлетворяющим стуком.

— Банник! — скомандовал Николаус.

Петер, уже не раздумывая, сунул влажный банник в дульный срез. Шипение пара. Вынул. Процесс пошёл по накатанной, отработанной до автоматизма схеме. Зарядка, наводка, выстрел. Скорость их стрельбы, которая вначале отставала, теперь неуклонно росла. Каждое движение было выверено, каждая секунда — учтена. Они работали как один организм, где Николаус был мозгом, а остальные — идеально послушными конечностями.

И тогда случилось то, что ждал Николаус, и чего боялись все остальные. У соседнего орудия, того самого, которое стреляло первым, после пятого выстрела произошла задержка. При команде «Огонь!» раздался не грохот, а глухой, утробный хлопок, и