Убийца Шарпа - Бернард Корнуэлл

— Примкнуть штыки! — Повисла пауза, пока штыки с лязгом садились на стволы. — В атаку!

Шарп выхватил палаш и бросился вперед. За его спиной люди с громовым ревом устремились в атаку.

«Сейчас начнётся резня», — подумал Шарп. Возможно, стоило пострелять еще пару минут, но вялый ответ французов убедил его, что перед ним необстрелянные новобранцы.

Он пробежал мимо дерева. Мушкетная пуля свистнула у самого лица. Дым впереди стоял густой стеной, ветра не было, но Шарп отчетливо видел белые перевязи врагов, мелькавшие в тени. Одни еще перезаряжали мушкеты, но другие, видя надвигающийся блеск лунного света на стали, уже пятились. Гурганд был там же, он что-то яростно кричал своим людям. На булыжниках двора лежали десятки убитых и раненых. Некоторые солдаты бросились к дверям, отчаянно пытаясь спастись.

— Батальон, стой! — громовой голос Шарпа перекрыл шум боя. — Строиться в линию! К бою!

До французов оставалось всего двадцать шагов. Солдаты вскинули мушкеты. Шарп подозревал, что большинство из них не заряжены, но угрозы было достаточно. Он посмотрел на французов и крикнул на их языке:

— Бросайте оружие! Мушкеты на землю! Живо!

Мушкеты посыпались на камни. Один мушкет, заряженный, выстрелил при падении. Какой-то француз вскрикнул, когда шальная пуля пробила ему ступню. Шарп заметил четверых офицеров, лежавших на камнях, он обратил внимание на ножны их шпаг. Стрелки на крышах поработали на славу. Но Гурганда нигде не было видно.

— Одноногий ублюдок уходит, сэр, — пробормотал Батлер.

— Где он?

Батлер указал рукой, и Шарп увидел людей, скрывающихся в дверном проеме. «Узники», — мелькнуло у него в голове.

— Шестая рота, за мной! — взревел он.

Он бросился к двери, расчищая путь среди французов угрожающими взмахами палаша. Ричард ворвался внутрь и оказался в освещенном лампами коридоре, который резко сворачивал влево. Из глубины здания эхом донесся мушкетный выстрел, и Шарп прибавил ходу. За поворотом он понял, что попал в тюремный блок. Слева тянулись двери камер. Длинный проход был забит французскими пехотинцами, один из которых только что выстрелил сквозь решетку двери.

— Бей их!

Шарп прыгнул вперед. В тесном коридоре негде было размахнуться палашом, поэтому он действовал им как пикой, пронзив живот одному из солдат, а затем пинком освободил клинок. Батлер пронесся мимо него, работая штыком. Грохнул еще один выстрел. Звук в каменном мешке был оглушительным. Шарп видел, что стреляли сквозь прутья решетки, целясь, по-видимому, в узника. И тут полковник Гурганд приказал своим людям прекратить огонь.

— Отставить, парни! — скомандовал в свою очередь Шарп.

С его палаша капала кровь. Он шел к полковнику Гурганду, отодвигая клинком французов к стенам коридора. Тот спокойно стоял с обнаженной саблей в руке. Когда Шарп приблизился, француз перехватил оружие за клинок и протянул эфесом вперед.

— Мы сдаемся, месье, — произнес он.

— Ах ты сволочь, — процедил Шарп, — решили перебить узников?

Он перехватил саблю свободной рукой, упер острие в каменную плиту пола и с силой наступил на клинок. Тот с хрустом переломился. Шарп сунул обломок сабли обратно Гурганду.

— Капрал Батлер!

— Слушаю, сэр!

— Глаз не спускать с этого мерзавца. — Он снова повернулся к Гурганду: — У вас есть хирург?

— Oui[15].

— Пусть займется вашими ранеными. И Батлер?

— Сэр?

— Если этот ублюдок будет создавать проблемы, прострели ему вторую ногу.

— С удовольствием, сэр.

Гурганд, может, и не понимал языка, но ярость Шарпа, как и звериное выражение лица Батлера, были ему понятны. Он прижался к стене и широко развел руки.

В коридор вошел майор Винсент.

— Отличная работа! — крикнул он, а когда Шарп попытался протиснуться мимо, выставил руку: — Вы куда?

— Хочу узнать, какую цену мы заплатили за эту победу. — Шарп наклонился к первому убитому им в проходе французу и вытер палаш о фалды его мундира. Затем вогнал клинок в ножны. — Узники в вашем распоряжении, майор. И этот ублюдок Гурганд как раз собирался их перебить.

Выйдя из тюремного блока, Шарп окликнул сержанта Хакфилда:

— Итак, сколько мы заплатили мяснику?

— Двое убитых и шестеро раненых. Погибли сержант Хоскинс и рядовой Питерс.

— Вот проклятье, — процедил Шарп. Список был коротким, совсем коротким, но это не могло служить утешением для двоих павших. — У лягушатников есть хирург, — бросил он Хакфилду, — проследи, чтобы он занялся и нашими ребятами.

Солдатам приказали собрать французские мушкеты, а пленным велели снять сапоги, куртки и ремни.

— Вышвырните всех их за ворота, — распорядился Шарп, — но предупреди, что мы не потерпим в городе никакого мародерства. Пусть сразу идут по домам.

Капитан Годвин обнаружил покои коменданта, занимавшие половину одного из длинных зданий вдоль двора. Там находились жена и дочь Гурганда, поэтому Шарп велел Годвину выставить у дверей охрану.

— И найди его кабинет. Если там есть деньги, то они наши.

— Наши, сэр?

— Они принадлежат армии, конечно, а не нам, но ты их всё равно принеси.

На Шарпа внезапно навалилась свинцовая усталость. Та самая пустота, что всегда приходит вслед за боевым напряжением.

— Сэр! Полковник Шарп! — это возбужденно кричал капитан Йейтс из шестой роты. — Идите скорее сюда, посмотрите!

Йейтс был самым молодым капитаном в батальоне, только что произведенным из лейтенантов, и поэтому горел желанием проявить себя.

Он стоял у окна одного из длинных строений. Того самого, где располагались комнаты Гурганда. Шарп подошел к нему, и Йейтс указал на разбитое мушкетной пулей стекло. В комнате было темно, и поначалу Шарп ничего не разглядел, но тут в глубине здания открылась дверь, и поток лампового света разогнал тени.

— Боже правый, — выдохнул Шарп.

Сначала он увидел лишь высокие брусья, уходящие под потолок комнаты. Их было два, и они крепились к низкому деревянному помосту. Затем свет блеснул на металле, и Шарп понял, что перед ним гильотина. Косое лезвие находилось в самом нижнем положении.

— Господи, — прошептал Йейтс, — какая жуть.

— Уж лучше, чем виселица, — отозвался Шарп.

Рядом была дверь, что вела в зал с гильотиной. Зайдя внутрь, Шарп нашел и зажег фонарь. Судя по засохшей крови на нижнем помосте, машину явно использовали по назначению. Толстые кожаные ремни указывали на то место, где жертву привязывали к скамье.

— Смерть, должна быть,