Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

Этому лишь бы рубать, но мы делали ставку на огонь, в каждом взводе по одному-два «люйса». Ничего, дойдут руки, сделаем вообще отдельную сотню пулеметчиков.

Пока мы ходили между рядами и слушали объяснения Дундича, как учил ездить без стремян, солнце совсем закатилось и смотр пришлось закончить — не с керосиновой же лампой осматривать каждого? Вот так же, как ночная тьма, наползал к нам и туман войны — где немцы и гайдамаки, сколько их, куда идут, что намерены сделать? Достанет ли у нас сил и упорства им противостоять? Да хотя бы хватит ли патронов? Артем ведь так и не поделился вывезенным из Луганска…

— Добры, да, — довольно поправил аккуратные усы Дундич. — Вси могут едни друге науче.

— Вот это ты порадовал! — хлопнул я его по плечу. — Эдак мы кавалерийскую дивизию соберем, коли обучатели есть. Главное, не стратить их по-глупому в первых боях.

— Трубача нема, коя е дивизийа без трубача?

— Ничего, будут тебе и трубачи, и барабанщики, и целый оркестр, дай только время.

На самом деле, чтобы развернутся в дивизию у нас людей-то хватит, а вот всякие службы, начиная с медицинской, прихрамывают. Как мы ни старались, а пока все полукустарно, многое еще предстоит сделать.

Если, конечно, немцы нам дадут шанс.

Когда мы вернулись к Совету, там уже топталась очередная делегация — седые старики в ермолках и длинных лапсердаках поверх жилеток. Среди них пытался затеряться Наум Альтгаузен, но с его ростом это получалось плохо, тем более, один согбенный дедок выпихивал его вперед.

Из делегации выдвинулся самый пожилой и самый почтенный:

— Гражданин Махно, у нас до вас дело…

— Слушаю, только коротко, — вот чего мне сейчас не хватало, так это часика два выслушивать плач на реках Вавилонских.

Но жаловаться дед не стал, хотя и зашел издалека:

— Горе в том, что все считают евреев умными. Есть и такие, а есть и дураки, что в цирке показывать можно. Мы-то жизнь прожили, знаем, но молодежь…

При этих словах согбенный дедок зашипел на Альтгаузена, снова попытавшегося спрятаться за спины, и даже отвесил ему подзатыльник.

— Вот-вот, — глянул на них искоса ходатай, — но молодежь у нас не спрашивает, а думает, что все знает сама.

— Давайте к сути, уважаемые, время дорого.

— Времени всегда много больше, чем денег, — горестно покачал головой еврей. — Если бы мы могли его продавать, то стали бы богаче чем…

Чем кто я не узнал — раздраженно кашлянул. Дед спохватился и заговорил о деле:

— Этот шлимазл, — он показал на потупившегося Альтгаузена, — и его дружки, такие же шлимазлы, сперва делают, а думают только потом. Мы очень просим не помнить зла, которое они вам доставили.

— Все?

По делегации прошло шевеление, на свет явился увесистый сверток.

— Вы могли бы не объявлять о том, кто виновен?

— И не собирался. Люди злы, на нервах, только погрома нам и не хватает. Деньги оставьте, нам потребуется другая помощь.

— Какая?

— Когда придет время, скажу.

До утра не сомкнули глаз — доканчивали самые последние дела, даже вытрясенное Голиком из самостийников прочитать не успел. Уже под утро Лева Задов недобро спросил:

— И шо с ними делать будем?

— Та ничого вже не треба! — усмехнулся Лютый, мотавшийся всю ночь по селу с поручениями.

— То есть?

— Розстрилялы их.

— Кто???

— Наши хлопци.

— Кто приказал???

— Сам розпорядывся.

— Твою мать…

— А чого з нымы робыть? Контра, агенты зрады, одна дорога — у расход.

Вот в таком раздрае выехали затемно в Пологи, где Федор Липский готовил наш последний эшелон.

В темной степи по сторонам дороги выстрелила молодая, изумрудная зелень, оттенявшая желтоватые полоски жнивья. В балочках и канавах весело журчали ручейки, на безоблачном небе вставало жаркое солнце.

От его лучей над землей поднималось марево, недвижную гладь прудов и ставков тревожил только плеск рыбы. Поодаль, на пригорке, лениво крутила крыльями мельница, в ярком свете, высоко-высоко заливался жаворонок.

Почти на каждой десятине, несмотря на несусветную рань, возились селяне — успевшие раньше всех уже пахали, другие только впрягали лошадей в плуги, опоздавшие торопливо подъезжали.

— Всюду жизнь, — раздумчиво протянул Белаш. — Людям что немцы, что гайдамаки, ничто их не остановит, коли землю своей считают.

А ведь он прав — это в учебниках годы гражданской описаны как нескончаемая цепь боев, наступлений, поражений, геройства и так далее. Сплошь армии, контрразведки, ЧеКа, продотряды, в лучшем случае — митинги и восстания.

Но кто-то в это же время сеял и убирал хлеб, шил одежду, варил сталь, ремонтировал паровозы… Если вдуматься, сколько там в Красной, белой и национальных армиях было на максимуме? Миллионов пять, не больше, а в боях участвовало и того меньше. И это в стране с населением в сто пятьдесят миллионов! Вот они, эти миллионы — пашут на земле, вытягивают Россию из ямы, даже если сами не воюют. А мы, по сути — шоблы сильно вооруженных придурков, только мешающих нормальной жизни.

— Эх, сейчас бы в поле… — поддержал Белаша Вдовиченко. — А приходиться воевать.

— Да что поделаешь, — свернул цигарку Белаш. — Земля и воля наши, никому не отдадим.

В Пологах эшелон уже стоял под парами, ждали только нас. Загрузили в него несколько пушек, интернациональный отряд из бывших австро-венгерских пленных-добровольцев, часть нашего архива и запасов. Еще уезжала отдельная группа работников Советов, вперемешку эсеров, анархистов и большевиков, кому оставаться под оккупаций слишком рискованно и кто по тем или иным причинам не мог партизанить.

Федор Липский оставался — он, хоть и коммунист, но особо не засветился, а стрелочники нужны при каждой власти. Мы рассчитывали, что вокруг него сложится подполье, и всемерно этому способствовали.

Оставался и Юрко Нижняковский — уставший, но как обычно, подтянутый, выбритый до синевы, в отглаженной форме при начищенных пуговицах и бляхах.

— Как у вас, Юрий Владимирович?

— Все готово, — он слабо улыбнулся, — флаги пошиты, даже повязки жовто-блакитные сделали, милиция перекрасится за полчаса.

— Я вот что думаю, — взял я его за локоть и отвел немного в сторону. — Немцы с Центральной Радой не уживутся.

— Социалисты и монархисты?

— Не только, немцы это орднунг, а у Рады, сами знаете, с организацией и управлением так себе.

Нижняковский кивнул.

— Вот,