Чайка. Три сестры. Вишневый сад - Антон Павлович Чехов
Пауза.
В е р ш и н и н (ходит по сцене). Я часто думаю: что если бы начать жизнь снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже прожита, была, как говорится, начерно, другая — начисто! Тогда каждый из нас, я думаю, постарался бы прежде всего не повторять самого себя, по крайней мере создал бы для себя иную обстановку жизни, устроил бы себе такую квартиру с цветами, с массою света... У меня жена, двое девочек, притом жена дама нездоровая и так далее, и так далее, ну, а если бы начинать жизнь сначала, то я не женился бы... Нет, нет!
Входит К у л ы г и н в форменном фраке.
К у л ы г и н (подходит к Ирине). Дорогая сестра, позволь мне поздравить тебя с днем твоего ангела и пожелать искренно, от души, здоровья и всего того, что можно пожелать девушке твоих лет. И позволь поднести тебе в подарок вот эту книжку. (Подает книжку.) История нашей гимназии за пятьдесят лет, написанная мною. Пустяшная книжка, написана от нечего делать, но ты все-таки прочти. Здравствуйте, господа! (Вершинину.) Кулыгин, учитель здешней гимназии. Надворный советник. (Ирине.) В этой книжке ты найдешь список всех кончивших курс в нашей гимназии за эти пятьдесят лет. Feci quod potui, faciant meliora potentes.[7] (Целует Машу.)
И р и н а. Но ведь на Пасху ты уже подарил мне такую книжку.
К у л ы г и н (смеется). Не может быть! В таком случае отдай назад, или вот лучше отдай полковнику. Возьмите, полковник. Когда-нибудь прочтете от скуки.
В е р ш и н и н. Благодарю вас. (Собирается уйти.) Я чрезвычайно рад, что познакомился...
О л ь г а. Вы уходите? Нет, нет!
И р и н а. Вы останетесь у нас завтракать. Пожалуйста.
О л ь г а. Прошу вас!
В е р ш и н и н (кланяется). Я, кажется, попал на именины. Простите, я не знал, не поздравил вас... (Уходит с Ольгой в залу.)
К у л ы г и н. Сегодня, господа, воскресный день, день отдыха, будем же отдыхать, будем веселиться каждый сообразно со своим возрастом и положением. Ковры надо будет убрать на лето и спрятать до зимы... Персидским порошком или нафталином... Римляне были здоровы, потому что умели трудиться, умели и отдыхать, у них была mens sana in corpore sano[8]. Жизнь их текла по известным формам. Наш директор говорит: главное во всякой жизни — это ее форма... Что теряет свою форму, то кончается — и в нашей обыденной жизни то же самое. (Берет Машу за талию, смеясь.) Маша меня любит. Моя жена меня любит. И оконные занавески тоже туда с коврами... Сегодня я весел, в отличном настроении духа. Маша, в четыре часа сегодня мы у директора. Устраивается прогулка педагогов и их семейств.
М а ш а. Не пойду я.
К у л ы г и н (огорченный). Милая Маша, почему?
М а ш а. После об этом... (Сердито.) Хорошо, я пойду, только отстань, пожалуйста... (Отходит.)
К у л ы г и н. А затем вечер проведем у директора. Несмотря на свое болезненное состояние, этот человек старается прежде всего быть общественным. Превосходная, светлая личность. Великолепный человек. Вчера после совета он мне говорит: «Устал, Федор Ильич! Устал!» (Смотрит на стенные часы, потом на свои.) Ваши часы спешат на семь, минут. Да, говорит, устал!
За сценой игра на скрипке.
О л ь г а. Господа, милости просим, пожалуйте завтракать! Пирог!
К у л ы г и н. Ах, милая моя Ольга, милая моя! Я вчера работал с утра до одиннадцати часов вечера, устал и сегодня чувствую себя счастливым. (Уходит в залу к столу.) Милая моя...
Ч е б у т ы к и н (кладет газету в карман, причесывает бороду). Пирог? Великолепно!
М а ш а (Чебутыкину строго). Только смотрите: ничего не пить сегодня. Слышите? Вам вредно пить.
Ч е б у т ы к и н. Эва! У меня уж прошло. Два года, как запоя не было. (Нетерпеливо.) Э, матушка, да не все ли равно!
М а ш а. Все-таки не смейте пить. Не смейте. (Сердито, но так, чтобы не слышал муж.) Опять, черт подери, скучать целый вечер у директора!
Т у з е н б а х. Я бы не пошел на вашем месте... Очень просто.
Ч е б у т ы к и н. Не ходите, дуся моя.
М а ш а. Да, не ходите... Эта жизнь проклятая, невыносимая... (Идет в залу.)
Ч е б у т ы к и н (идет к ней). Ну-у!
С о л е н ы й (проходя в залу). Цып, цып, цып...
Т у з е н б а х. Довольно, Василий Васильич. Будет!
С о л е н ы й. Цып, цып, цып...
К у л ы г и н (весело). Ваше здоровье, полковник! Я педагог, и здесь в доме свой человек, Машин муж... Она добрая, очень добрая...
В е р ш и н и н. Я выпью вот этой темной водки... (Пьет.) Ваше здоровье! (Ольге.) Мне у вас так хорошо!..
В гостиной остаются только Ирина и Тузенбах.
И р и н а. Маша сегодня не в духе. Она вышла замуж восемнадцати лет, когда он казался ей самым умным человеком. А теперь не то. Он самый добрый, но не самый умный.
О л ь г а (нетерпеливо). Андрей, иди же наконец!
А н д р е й (за сценой). Сейчас. (Входит и идет к столу.)
Т у з е н б а х. О чем вы думаете?
И р и н а. Так. Я не люблю и боюсь этого вашего Соленого. Он говорит одни глупости...
Т у з е н б а х. Странный он человек. Мне и жаль его, и досадно, но больше жаль. Мне кажется, он застенчив... Когда мы вдвоем с ним, то он бывает очень умен и ласков, а в обществе он грубый человек, бретер. Не ходите, пусть пока сядут за стол. Дайте мне побыть около вас. О чем вы думаете?
Пауза.
Вам двадцать лет, мне еще нет тридцати. Сколько лет нам осталось впереди, длинный, длинный ряд дней, полных моей
