Разрушитель - Григорий Грошев
«Башкой ему, — предложил Гриня. — В бубен».
— Он ждёт удара, — вслух сказал я. — Так он точно победит.
— Ты с кем там базар ведёшь? — рыкнул неприятель. — Тронутого изображаешь? Поехавшего?
— Не обращай внимания, — ответил я. — Так в чём суть претензий? Можно мне перед смертью узнать?
— Ты утопиться удумал, — объяснил Серёжа. — Тати так не делают. Тати за воздух зубами хватаются.
— Я и не топился, а сбежать хотел. А кто такие тати? — невинно осведомился я.
Слово показалось смутно знакомым, но значение я вспомнить не мог, как ни пытался. Это «папа» по-белорусски, что ли? У меня в школе был белорус, он некоторые слова знал. Мой вопрос о татях почему-то вызвал гул среди остальных арестантов. Они возмущались, на чём свет стоит. Сильно ругались, рычали! Стало понятно, что я задел какие-то тонкие струны их каторжных душ.
— Сейчас ты сдохнешь, — объявил Серёжа Питерский. — И татский мир чище станет. Хуже пса полицейского, тьфу.
Всё же, перед смертью мне хотелось узнать, чего он так перевозбудился. На помощь пришёл бывший владелец тела. Оказывается, тать — это вор, преступник. А я их, выходит, оскорбил подобным вопросом. Ну что ж, ничего нового. В 2022-м году говорили про воровской закон, а в параллельном 1989-м — про татский кодекс. То же самое, но поэтично. Поскольку я так и стоял, викинг пришёл в лёгкое замешательство. Обдумывал удар.
— Дай мне руки, — потребовал Гриня.
— В смысле? — удивился я. — Как я это сделаю?
— Ты как будто в кругу, — объяснил он. — Выйди. Я стану. Ненадолго, ну!
— Ну нет, — возмутился я. — Ты потом так просто не уйдёшь.
— Уйду.
Ещё ни разу за время своих путешествий по чужим телам я не пытался передать управление кому-то другому. Но всё когда-то бывает впервые. Я сосредоточился и увидел на краю периферического зрения артефакт, про который говорил Гриня. Только не в виде круга, а скорее звёздочки. Подумал о ней, сосредоточился — и сразу ощутил перемену. Тело больше мне не принадлежало. Хотя при этом я наблюдал происходящее глазами каторжника и всё чувствовал.
— Серёня, Серёня! — сказал настоящий Гриня, и тембр неуловимо поменялся. — Ты сёня как, серёнькал?
И заржал гнусным, противным смехом. Удивительно, но он был поддержан как минимум двумя другими арестантами. Они так и катали по своим рецидивистским губам этот каламбур: серёня серёнькал.
— Чё, подойти хошь? — продолжал Гриня. — Так подходь, не дрейфь. Вот он я, стою. В стяжках мои крылья. А ты — вон какой соколик.
— А я не спешу, — улыбнулся Питерский. — Ехать нам долго.
— Продался небось синим? — подначивал его рецидивист. — Они тебе и ключ дали от цепянки?
— Ах ты, паскуда! — рявкнул неприятель. — А ну, возьми слова взад!
— Да ты просто обсерёнькался, Серёжка, — произнёс Гриня мерзким голосом. — И штанишки к жопке липнут.
Оскорбление оказалось последней каплей. После обидных слов противник ринулся в атаку. Он сделал несколько широких шагов, а тело Гриши до последней секунды оставалось расслабленным. Совсем расслабленным. Он только нагнулся и подался вперёд — самую малость. А потом — резко оттолкнулся от земли и совершил умопомрачительный кульбит. Что-то вроде обратного сальто, но с кандалами.
Я не думал, что это возможно. У меня дух перехватило от такой акробатики. Раздался хруст, звон, лязг. Гриня, между тем, спокойно приземлился на ноги. И как только у него получилось прыгнуть через голову в тесном кузове? От удара Питерский отлетел в противоположную часть грузовика. Из раны на его голове обильно текла кровь. Даже в тусклом свете мне было заметно, что череп получил повреждения.
— Ну, кто ещё желает Грине предъявить? — спросил рецидивист. — Кто тут татский кодекс своим поганым ртом мять будет? Предъявляйте. Предъявляйте, черти! Я вас всех запомнил. Я…
Молчание. Я физически ощутил страх, который исходил от остальных узников. Они боялись Грини. Да чего там, я и сам был в ужасе от него. Из последних сил я сконцентрировался на звёздочке — и перехватил управление телом. Пока он тут всех не поубивал. Речь рецидивиста прервалась на полуслове.
— Да чё, Гриня! — сказал один из узников, отодвигаясь по трубе назад. — Это чисто Серя забубнил. Нарушил, продался. Мы без претензий.
— Ага, — поддакнул ему другой. — На твоё место метил, болезный! Претензий нет, слышишь!
Раздался стон. Несмотря на страшные травмы, Серёжа Питерский был жив. Не слушая остальных узников, я приковылял к вору, как мог, нагнулся к нему. Извернувшись, проверил пульс. Да уж, черепно-мозговые травмы такой тяжести нелегко излечить даже в условиях современной медицины. А тут, на краю альтернативной России? Серёжа обречён. Впрочем, я не испытывал ни капельки сочувствия к жертве.
— Значит так, — рявкнул я, отходя от поверженного врага. — Зла я на вас не держу, черти. Моя цель — сбежать из тюрьмы. У кого есть план — готов выслушать. Помогу, чем смогу.
«Ты что такое балбочешь? Тут кроты! — раздался недовольный голос Грини. — Половина голубятни такая!»
— Маэстро, — сказал один из узников. — Серёню надобно добить.
— Это ещё зачем? — возмутился я.
— Татский кодекс… — пожал он плечами, насколько это позволяли цепи. — Врага — добивать. Друга — спасать.
«Добей, — посоветовал Гриня. — Я б добил».
— Значит так, слушай мою команду, голуби, — громко произнёс я. — Теперь врага добиваем только если… Только если раны не смертельные. А так-то Серёже Питерскому уже не помочь. У него травмы не совместимы с жизнью. Даже если бы за нами ехал реанимобиль — уже ничего не вышло бы.
Тут я, конечно, кривил душой. Бывают такие люди с богатырским здоровьем, которым крайне трудно умереть. И, видимо, несчастный Серёжа относился к их числу. Несмотря на массивную кровопотерю, он продолжал подавать признаки жизни. Рефлекторно двигал руками, хрипел, стонал. Но мне, как будущему врачу, была ненавистна идея кого-то добивать.
— Как так? — удивился один из арестантов. — Кодекс не мы скумекали! Сказано добивать, значится — добивать.
— Всё течёт, всё меняется, — туманно ответил я. — Сколько нам ещё ехать, братва?
Ответом мне было молчание. Видимо, произнесённое не сочеталось
