Наладчик 2 - Василий Высоцкий
К этому концерту в Доме культуры мы с моей Гвардией готовились так, словно нам предстояло брать штурмом укрепленный укрепрайон. Мы сутками торчали в засыпанном снегом подвале Славы Джими. Волосатый звукорежиссер, привыкший к западному року и психоделике, поначалу крутил носом, когда я принес ему репертуар. Но стоило мне взять пару аккордов и спеть вполголоса, как его круглые ленноновские очки поползли на лоб, а руки сами потянулись к тумблерам микшерного пульта.
— Мэн, — выдохнул тогда Джими, роняя самокрутку. — Это же… это как пулей в грудь. Это не совок. Это настоящий, рвущий душу хард-рок, только про войну. Откуда ты берешь такие аккорды?
— Из жизни, Слава, — мрачно ответил я, подстраивая струну. — Из той жизни, которую лучше никому не видеть. Пиши давай.
И вот настал этот вечер. Двадцать третье февраля.
Актовый зал ДК был набит битком. Воздух густо пах мастикой, дешевым парфюмом, хвоей, влажной шерстью шинелей и пальто. В первых рядах сидели они — ветераны Великой Отечественной. Мужики, которым сейчас было по сорок-пятьдесят лет. Многие с сединой, с глубокими морщинами, некоторые с пустыми рукавами пиджаков. На их груди тускло поблескивали настоящие, заработанные кровью ордена Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, медали «За отвагу».
Рядом с ними сидело руководство района, директора заводов, наш неутомимый комсорг Игорь Вельтищев и, разумеется, директор ПТУ. Галерка гудела — там собралась местная молодежь, наши друзья, стиляги и просто ребята с района, пришедшие послушать «тех самых отмороженных музыкантов», про которых шепталась вся Каширка.
Мы стояли за тяжелыми бордовыми кулисами. Давид нервно крутил в пальцах барабанные палочки. Шуруп, бледный как полотно, протирал гриф своего чехословацкого баса. Кабан и Михан, одетые в строгие костюмы (которые едва сходились на их могучих плечах), дежурили по краям сцены, обеспечивая глухой периметр безопасности.
Я выглянул в зал. Нашел взглядом пятый ряд. Там, в скромном, но безумно идущем ей платье, сидела моя Светочка. Она поймала мой взгляд, и ее губы тронула нежная, ободряющая улыбка. Ради таких глаз хотелось свернуть горы.
Конферансье, сухонький мужичок в бабочке, откашлялся в микрофон, пробурчал дежурные слова о величии советского оружия и наконец объявил:
— А сейчас перед вами выступит вокально-инструментальный ансамбль «Гром»! С музыкально-патриотической композицией!
Зал ответил вежливыми, жидкими аплодисментами ветеранов и свистом галерки.
Мы вышли на сцену. Я подошел к микрофону. Отрегулировал стойку. Взял свою самопальную электрогитару, в которую Слава Джими впаял какие-то немыслимые японские звукосниматели, добытые за бешенные деньги у дипломатов.
В зале стоял тихий гул. Люди ждали чего-то привычного. «Дан приказ ему на запад» или бодрых маршей в исполнении детского хора.
Я посмотрел на первый ряд. На седых мужиков с орденами. Они прошли через ад. Они брали Берлин. Они видели то, что мне только предстояло увидеть в своих будущих, еще не начавшихся войнах. Я знал, о чем буду петь.
— Добрый вечер, — мой голос, усиленный аппаратурой, низким, густым басом ударил по залу, заставив гул мгновенно стихнуть. — Сегодня праздник тех, кто знает цену мирному небу. Тех, кто оставлял свою молодость и кровь в снегах под Москвой, в степях под Сталинградом и на улицах чужих городов. Этот концерт — для вас, солдаты и офицеры!
Я кивнул Давиду.
Резкий, хлесткий удар по тарелкам. Шуруп выдал тяжелый, пульсирующий басовый рифф. Я ударил по струнам, врубая жесткий овердрайв.
Это была песня группы «Любэ». «За тебя, Родина-мать». Игорь Матвиенко напишет ее еще очень не скоро, но ее энергетика была вечной, вневременной. В ней не было казенного советского пафоса. В ней была своя окопная правда.
Да, пришлось изменить слово «Богу» на «народу», во избежание возможных проблем. Но и так вышло неплохо. Зал вздрогнул. Ветераны в первых рядах выпрямились. Этот ритм, тяжелый, маршевый, пробивал до печенок. Это была музыка идущей в атаку пехоты. Звук лязгающих траков.
— За тебя, Родина-мать! Мы до конца будем стоять! — я рубил по струнам, чувствуя, как зал начинает раскачиваться вместе с нами.
Молодежь на галерке ревела. Они не знали таких песен, но драйв был сумасшедшим. Ветераны слушали, замерев. В этой песне они слышали отголоски своей собственной молодости.
Едва стих последний аккорд, я, не давая залу опомниться, перешел на чистый, прозрачный звук акустики. Давид взял щетки, задавая легкий, почти невесомый ритм.
— Выйду ночью в поле с конём… — запел я тихо, почти а капелла, позволяя голосу лететь под своды ДК. — Ночкой тёмной тихо пойдём…
«Конь». Песня, которая рвет русскую душу на британский флаг в любую эпоху. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как скрипят старые кресла. Я закрыл глаза. Я пел и видел перед собой не сцену советского ДК, а выжженные горы, лица своих погибших ребят, бескрайнее звездное небо над блокпостом. Я вкладывал в каждое слово тоску человека, потерявшего всё и получившего шанс начать заново.
— Дай-ка я пойду посмотрю… Где рождает поле зарю…
Когда я закончил, в зале не было оваций. Была долгая, тяжелая, звенящая пауза. А потом седой мужик без левой руки в первом ряду тяжело поднялся со своего места. И медленно, гулко зааплодировал. За ним встал второй. Третий. И зал взорвался.
Я кивнул, благодаря. Пот заливал глаза. Я скинул куртку, оставшись в черной водолазке.
— А следующую песню я хочу посвятить командирам. Тем, кто поднимал людей в атаку. Тем, кто не прятался за спинами солдат, — я подошел вплотную к краю сцены.
Ударил по струнам. Знакомый, щемящий перебор. Олег Газманов. «Офицеры».
— Товарищи офицеры, по натянутым нервам… Я аккордами веры эту песню пою… — мой голос хрипел, срывался, но именно этот срыв делал исполнение настоящим. — Тем, кто, бросив карьеру, живота не жалея, свою грудь подставляет за Россию свою!
Слово «господа» в 1971 году на советской сцене могло резануть слух партийным чиновникам, поэтому пришлось его тоже заменить. Я видел, как в первом ряду перекосило лицо какого-то функционера из горкома. Как напрягся наш комсорг Игорек Вельтищев, вжав голову в плечи и затравленно оглядываясь. Но мне было плевать. Я
