Наладчик 2 - Василий Высоцкий

Я скользнул к центру зала. Мне нужен был вожак. Мне нужен был Рустам.

Он стоял возле капота «Волги», тяжело дыша. В его руке блестел пистолет ТТ. Он крутился на месте, пытаясь выхватить цель во мраке.

Я подошел к нему сбоку, двигаясь в слепой зоне.

— Бросай ствол, Рустам, — негромко сказал я из темноты, стоя в двух метрах от него.

Он резко обернулся на голос, вскидывая пистолет.

Но я уже ушел вниз. Скользящий выпад. Моя нога ударила ему под колено опорной ноги — классический, ломающий сустав удар. Рустам крякнул и потерял равновесие. Пистолет выстрелил, пуля ушла в пол, выбив сноп искр из бетона.

Я не дал ему упасть. Перехватил его вооруженную руку в падении, выкрутил ее на жесточайший болевой рычаг и навалился всем телом, вдавливая его лицом в грязный пол ангара.

— А-а-а-а! Руку сломаешь, сука! — взревел борец, пытаясь вырваться своей медвежьей силой. Но против рычага сила не работает. Пальцы разжались, пистолет лязгнул о бетон.

Я пнул оружие в сторону. Надавил коленом ему на позвоночник.

— Лежать, животное. Твой курорт закончился, — я нагнулся к его уху. — Этот город закрыт для таких, как ты. Передай своим: если хоть одна падла еще раз сунется в Москву с претензиями, мы вас будем резать прямо на вокзалах. Усек? Не слышу!

— Усёк, — прохрипел он, плюясь кровью в бетон.

Я отпустил его, и он побрёл в сторону полоски света.

В ангаре стало тихо. Стоны и кряхтение раненых южан раздавались из разных углов. Моя Гвардия сработала блестяще. Двенадцать вооруженных боевиков были обезоружены за неполные три минуты. В кромешной темноте. Без единой потери с нашей стороны. У Кабана только куртка была порвана, да пара ссадин на лицах у пацанов.

Я посмотрел на светящиеся стрелки своих командирских часов. Пора.

— Витя! Давай свет! — крикнул я.

Щелчок рубильника. Ангар вспыхнул тусклым, но после темноты ослепительным желтым светом.

Картина была эпичной. Хваленые боевики, гордость криминального синдиката, валялись на полу в нелепых позах. Кто-то держался за сломанную ногу, кто-то баюкал челюсть. Возле машин валялись три пистолета и пара финок. Мои парни стояли над ними с черенками от лопат, тяжело дыша, но в их глазах горел абсолютный, пьянящий триумф победителей.

Почему в глазах? Потому что загодя сшили балаклавы. Не стоит светить наши рожи перед этими… Сами мы не боимся, но вот за родных и близких переживаем.

— Гвардия! Отход! — я махнул рукой. — Оружие не трогать. Оставляем всё как есть. Уходим через задние ворота, растворяемся в снегу.

Мы побежали к выходу. Мы успели перемахнуть через забор и промчаться по улице ровно за минуту до того, как территорию базы потряс рев сирен.

Майор Смирнов сработал с пунктуальностью швейцарских часов.

В открытые ворота базы влетели черные машины. КГБ высыпал на снег, беря ангар в плотное кольцо.

Мы лежали в сугробах и наблюдали, как оперативники врываются внутрь. Как они изумленно замирают, увидев готовых, упакованных, переломанных боевиков, которые даже не могли оказать сопротивления.

— Ну, Гендос, — прошептал Кабан, вытирая пот со лба. Пар валил от него, как от закипевшего самовара. — Это было… Это было просто охренеть. Мы их как котят раскидали. Они даже пикнуть не успели!

— Это дисциплина и тактика, Серега, — я улыбнулся, глядя на своих пацанов. — Вы сработали идеально. Горжусь вами, мужики.

Мы поднялись и бесшумно растворились в зимней ночи.

На следующий день район гудел. Слухи о том, что неизвестная, неуловимая «теневая бригада» в кромешной темноте уничтожила банду вооруженных южных цеховиков и сдала их КГБ, разлетелись по Москве со скоростью света.

Криминальный мир был в панике. Никто не понимал, кто эти люди. Никто не знал их лиц. Моя Гвардия стала легендой, призраком, пугающим уличную шпану до икоты.

А я сидел в своем теплом кабинете в райкоме комсомола. На столе лежал свежий номер «Комсомольской правды». В нем красовалась большая статья о том, как передовой Экспериментальный отряд ПТУ-31 помог починить крышу детскому саду и собрал рекордное количество макулатуры. Фотография Игоря Вельтищева, пожимающего мне руку, прилагалась.

Два мира. Две реальности. И я был кукловодом в обеих.

Вечером я зашел в рыбный отдел Универмага. Светочка стояла за прилавком в белоснежном халатике, аккуратно раскладывая банки с килькой. Увидев меня, она расцвела.

— Геночка! А мне Зоя Михайловна сказала, что ты вчера до ночи на комсомольском собрании пропадал. Устал, наверное?

Я подошел к прилавку. Взял ее прохладную руку. Поцеловал пальчики.

— Очень устал, Светик. Прения были жаркие. Долго спорили, как лучше родине служить. Но мы пришли к консенсусу.

Она нежно улыбнулась.

— Какой ты у меня правильный. Настоящий комсомолец. Идем сегодня в кино? Говорят, «Белое солнце пустыни» снова показывают.

— Идем, родная. Обязательно идем.

Я смотрел на эту чистую, наивную девочку и понимал, что всё это было не зря. Сломанные кости, риск, грязные игры с КГБ и цеховиками. Всё это было ради того, чтобы она могла спокойно стоять здесь и улыбаться, не боясь, что завтра в этот магазин ворвутся урки Баксана или отморозки Рустама.

Мой район был чист. Моя совесть старого солдата была спокойна.

Впереди был март тысяча девятьсот семьдесят первого года. Впереди были новые вызовы. Но я знал: пока моя Гвардия держит периметр, а я держу руку на пульсе, этот город будет спать спокойно.

Глава 21

«Если струны на вашей гитаре засалились, потеряли звонкость и звучат глухо, как бельевая веревка, не торопитесь бежать в подворотню к спекулянтам и отдавать втридорога за новый импортный комплект. Советские музыканты знают проверенный рецепт: снимите струны, сверните их аккуратным кольцом и прокипятите минут пятнадцать в обычной воде с добавлением пары ложек пищевой соды. Жир и грязь уйдут, а металл снова запоет ярко, чисто и с надрывом».

Маленькие хитрости

Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года выдался суровым, снежным и колючим. Зима не собиралась сдавать позиций, но в воздухе уже чувствовалось едва уловимое, звенящее напряжение грядущей весны. Для кого-то двадцать третье февраля в этом времени было просто очередным красным днем календаря. Днем Советской Армии и Военно-Морского Флота. Очередным поводом для казенных речей с трибун, вручения гвоздик и законных ста граммов под селедочку.

Но для меня, старого кадрового офицера, чья душа была намертво спаяна из пороховой гари Афгана, ледяной