Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

к примеру. Работает у нас начальником петэо Хабаров Виктор Николаевич. Рыжий, худой такой, будто его голодом морят каждодневно. И вид у него такой, что ему в кино представлять надо узника какого-нибудь концлагеря. В бане сойдемся с ним, дак мне даже боязно на него смотреть. В чем только у него душа держится: в совершенном виде скелет один и кожа. А толковый специалист. В сметах, в чертежах — толковей его нет в тресте человеку. И спокойный, Валентин Петрович. За это я любуюсь им и завидую ему страшно. Знаете, в конце каждого месяца, когда выполнение подбивают, в петэо творится настоящий сумасшедший дом. Хабаров — начальник, но он сидит с инженерами в одной комнате. А инженера́ — женщины. Гвалт стоит ужасный. Мастера, прорабы то и дело прибегают, все кричат, телефоны трещат. У одного тысячи до плана не хватает, у другого полторы; тот напутал чего-то, этот в подсчете ошибся. Бухгалтерия бегает, плановики требуют справки. Знаете, зайдешь к ним, постоишь — и ежели вы новенький, подумаете, будто тут зарезали кого или пожар начался. А Хабаров Виктор Николаевич сидит за своим столом, курит, смотрит в бумаги, подписывает, звонит, а на лице его — полное спокойствие! Матвей Ильич вдруг, знаете, ворвется к ним с громами и молниями, а Хабарову хоть бы что! Никакого изменения на лице. Матвей Ильич и на него набросится. Тут бы, знаете, убежать куда-нибудь или шарахнуть чем по башке Матвея Ильича, чтоб не орал, а Хабаров хоть бы что. Достанет документ… «Вот, пожалуйста, скажет, читайте». И занимается своим делом. Как вот таким стать спокойным, Валентин Петрович? Я б тогда со всей душой пошел бы в снабженцы. Я к любому начальнику в кабинет заходил бы, беседовал и соображал. А сейчас не могу. Стоит зайти мне в кабинет, вот каюсь вам, все соображение из меня улетает! Стол, телефон, а за ними начальник. Смотрю на него — и такое желание уйти, ей-богу! Схватить шапку и уйти. Так и кажется, будто непременно он меня то ли обманет, то ли проведет в чем-то. Не знаю даже, Валентин Петрович, в чем ясная причина. Вот беда, Валентин Петрович! Что мне делать, посоветуйте. Запишите и этот вопрос.

Врач что-то записал. Беседовали они долго. К двенадцати ночи все бутылки, стоявшие в столе, были пусты. В первом часу ночи врач и пациент, поддерживая друг друга, заперли кабинет, вышли через черный ход на улицу. Обнявшись, они пошли по улице.

— Я ей прямо говорю, — звенел голос Гриши Седых, — я ее на испуг беру: мама, говорю, иди спать, а то сбегу куда-нибудь! А к Хабарову я даже подъезжал: обучите меня спокойствию, говорю, нет сил жить дальше! А он только улыбается!

Потом они запели песню и скрылись за углом.

1977

Дядя Степан

Главная контора по заготовке ягод, грибов, корья от ивы находится в большой деревне Самойлово, где сельпо, известковый заводик и чайная. Заведует конторой человек по фамилии Приходько. Деревенские о нем говорят, что Приходько завтракает с шампанским, обедает с коньяком, ужинает с белой головкой. Но пьяным никогда не бывает.

В отдаленных деревнях имеются пункты по приемке даров природы. С год назад он организовал пункт в деревне Михалево. Работать приемщиком стал местный парень Сергей Орловский. Ему двадцать три года. До этого он работал в колхозе трактористом. Прежде был улыбчив со всеми, покладист с начальством и собирался жениться. Три месяца он принимал дары природы, выдавая людям квитанции. Деньги по ним получали в Самойлове у Приходько. Потом Сергей сам стал рассчитываться наличными. Тут он и заважничал. В длинном сарае, где у него весы, закрома для ягод, настилы для корья, он устроил себе конторку с запором. Над дверью сарая появилась вывеска: «Ответственный по приемке грибов, брусники, клюквы, смородины, малины, ивового корья и черники С. М. Орловский».

В карманах у Сергея завелись свободные деньги. Из нагрудного кармана пиджака всегда стали торчать, как платочек, трешка или пятерка. Раз пять на день, хорошо зная, что люди должны непременно принести что-нибудь, Сергей закрывал конторку, сарай. Вешал табличку: «Закрыто по техническим причинам». С важным видом уходил куда-то или уезжал на автобусе в Самойлово. Когда граждане возмущались, он отвечал с достоинством, что людей много, а он один.

Начал он часто выпивать, дебоширить и ругать начальство, Как водится за подобными зазнайками, удары наносил он в чувствительные раны. Так, он говорил своим приятелям о председателе колхоза Вахрушеве:

— По какой такой причине он председатель и может командовать мною? В техникуме он учился, но не закончил. А почему? Все знают: его баба тогда еще девка, выдвинула ему альтернативу: ежели он не бросит учебу, не вернется в деревню, она выйдет за Мишку Жиголенковых из Вотейкина! Он и вернулся домой. Теперь жалеет… Как же он может всем права качать? Таким людям не командовать, а пусть сами у других поучатся!

Доставалось и старому колхозному бухгалтеру, и начальнику почты, и участковому Худякову, который, женившись здесь, прожил в Михалеве лет пятнадцать и давно стал своим человеком…

Как-то председатель Вахрушев встретил возле магазина участкового Худякова. Пригласил его в правление. В кабинете они закрылись, и председатель сказал:

— Копейка, говорят, Семеныч, рубль бережет. Ушел от нас на известковый в Самойлово Мишка Пупырин. Ванька из пакшеевской бригады к дорожникам переметнулся. И все это по своей глупости делают, не так ли? Теперь вот Орловский Серега. Ведь пропадет парень, а мы только ушами хлопаем. Мать его уж раз пять ко мне прибегала со слезами: каждую субботу, говорит, Серега ночует у Верки Самойловой в Покшееве. О женитьбе и думать забыл. А вчера, понимаешь, прибежала мать Веркина. Тоже с ревом. Придет, говорит, Серега, включит приемник в боковушке, мнет он ее всю ночь, хи-хи, хо-хо, а разговора дельного меж ними нет!

— Про это я знаю, — сказал Худяков. — Она и мне жалилась. Но на такие дела законов нет.

— Также вот и дебоширство, — продолжал председатель, — где Орловский, там и заведутся. Вчера вечером Кольке Рыминых нос и губы расквасили.

— Тоже знаю. Но что делать? Обычная драка. Заявлений ни от кого не поступает. Проломили тогда Митьке голову, а кто — не говорит. Молчит, подлец. Хоть убей его — молчит. И Васьчиха знает, а молчит. У Семиных тогда стекла побили в избе, баньку подожгли, а я прибежал — полное миролюбие! Говорят мне: какие-то чужие, должно дорожные рабочие, приходили, завелись между собой и