Данилов. Тульский мастер 2 - Сергей Хардин
Я снова взял в руки карандаш.
Сила, сконцентрированное желание. Читаем, магия. Так, это я умею. Может, не Бог весть как, но всяко лучше, чем любой из встреченных мною людей.
Материал как проводник. Допустим, глина.
Дистанция. Ограничение в двадцать метров — эмпирический факт. Почему? Затухание сигнала? Помехи? Или… порог чувствительности приёмника? Может, глина просто не может «слышать» меня дальше?
А что, если создать не приёмник, а… ретранслятор? Или усилитель?
Мысль пронзила, меня как молния. Я стал лихорадочно листать трактат, уже не пытаясь вникнуть в длинные, витиеватые предложения, а выискивая только конкретные термины. «Посредник», «цепной отклик», «созвучие через подобие». Всё не то, но ощущение, что я нащупал ниточку, только крепло.
Усталость нахлынула внезапно, смяв все построенные догадки в бесформенную массу. Глаза слипались. Я откинулся на спинку стула, глядя на потолок, где плясали тени от керосиновой лампы. Я снова упёрся в стену из незнания. И для того, чтобы её преодолеть, нужен был не очередной манускрипт. Нужен был учитель, тот, кто уже прошёл этот путь и мог указать на ошибки в расчётах.
Аристарх? Мудр, бесспорно, но очень осторожен. Он даст ключ, но не проведёт за руку. Ему нужно сначала доказать, что я не сломаю себе шею и не спалю его лавку. Да и в принципе, знать и уметь есть разные понятия.
И тогда, сквозь пелену усталости, всплыл другой человек. С прицельным взглядом диагноста и странными словами. Вольский.
«…видит потенциал там, где другие видят нарушение правил».
Слова Анны прозвучали в тишине комнаты уже с иным смыслом. О готовности видеть мир не таким, каким он должен быть по учебнику, а таким, какой он есть. Со всеми его трещинами, аномалиями, нестыковками.
Что такое магия для инженера, как не колоссальная, всеобъемлющая аномалия? Нарушение всех известных правил? А Вольский… Вольский искал такие нарушения в материалах. Искал слабые места, скрытые дефекты, точки будущего разлома. Он был специалистом по аномалиям.
Леденящая и одновременно жгучая догадка пронзила меня. А если он ищет их не только в железе? Если его интерес простирается и к «нестандартным» студентам, к тем, кто «видит сквозь доску», простирается дальше? Если кафедра материаловедения — это лишь фасад, а настоящая его работа, это поиск и изучение тех самых «трещин в реальности», куда проваливается физика? Или, наоборот, из которых прорастает магия?
Это была безумная идея, не спорю. Но она стучалась в моё сознание с упорством, которому стоило позавидовать. Вольский не стал бы говорить об усталости металла как о «памяти». Это был взгляд не инженера. Это был взгляд того, кто чувствует материю живой. А что такое магия анимации, как не попытка договориться с материей, разбудить в ней отклик?
Я медленно выдохнул. Пламя в лампе дрогнуло от моего дыхания. Тень на потолке метнулась в сторону.
А его семинар, упоминаний о котором нет ни в одном учебном расписании. Может это и есть та самая дверь, лазейка. Возможность взглянуть на мир другими глазами, моими глазами.
Я аккуратно закрыл «Трактат», положив ладонь на потёртый переплёт. Теперь у меня было две такие книги. Одна была тесно связана с другой, но мне не хватало азов, чтобы проникнуть в их смысл и понять.
Я погасил лампу. Комната погрузилась в полумрак, и я, сраженный навалившейся усталостью, провалился в сон, еле дойдя до кровати.
* * *
Аудитория химической дисциплины была просторной, с высокими окнами, залитыми скупым осенним светом. Вдоль стен тянулись шкафы с пузатыми склянками, где за стеклом стояли рядами вещества всех цветов радуги: лазорево-синие (очевидно купорос), лимонно-жёлтые (ну это по всему сера), кроваво-красные (тут я, признаться, мог лишь догадываться).
На столах перед каждым местом стояли довольно примитивные горелки, набор склянок с реактивами и толстая тетрадь для протоколов. Места занимали выборочно: кто-то кучковался с друзьями, кто-то, как я, искал уединения на дальней скамье. Я бегло окинул взглядом зал, отмечая лица. Количество студентов изрядно поредело. Сидели в основном те, у кого во взгляде читалось сосредоточенное, фанатичное внимание.
— Своего рода фильтр, — подумал я. Химия отсеивала тех, кто пришёл в инженеры только ради статуса или «так папенька велит». Здесь всё же требовалась иная дисциплина ума.
И что немаловажно, не было никакого намёка на надменную ухмылку Меньшикова. Его и его свиты здесь просто не было. Видимо, химия не входила в список обязательных развлечений для золотой молодёжи.
— Ну и слава Богу, — с лёгким облегчением подумал я. Меньше народа — больше кислорода.
Преподаватель, сухощавый мужчина лет пятидесяти с крючковатым носом и прищуренными глазами за толстыми стёклами очков, начал свою лекцию без преамбул. Голос у него был сухой, монотонный, лишённый каких-либо эмоций, будто он диктовал не законы взаимодействия веществ, а погодный бюллетень. Он писал на громадной грифельной доске формулы мелом, который в его руках скрипел так пронзительно, что часть аудитории периодически вздрагивала. Хотя, возможно, они всего лишь в эти моменты просыпались, кто знает.
Я, признаться честно, слушал вполуха. Основания, кислоты, соли… Примитивная классификация. Я смотрел на написанную формулу серной кислоты и мысль, которая зрела с вечера, с момента работы над кристаллом, обрела вдруг чёткие контуры. Резонанс. Симпатия. Передача состояния. В магии, допустим, понятно, через эфир, через волю. А в химии? Через что? Через электроны? Через…
Лектор, закончив писать, обернулся и монотонно произнёс: «Реакция нейтрализации протекает необратимо до конца при соблюдении стехиометрических соотношений только при взаимодействии сильной кислоты с сильным основанием. Вопросы есть?»
Воцарилась тишина. Как я понял, вопросы здесь задавать не любили, ну может только один: «А это будет на экзамене?».
Но сегодня тишину нарушил я.
Я поднял руку.
Невысоко, но этого хватило. В аудитории несколько голов повернулись на меня с немым удивлением. Преподаватель, профессор Зудов (фамилию я знал из расписания, сам же он не соизволил даже представиться), остановил взгляд на мне, и его прищур стал чуть уже.
— Да?
Я встал.
— Профессор, вопрос не по программе, скорее, из области… теоретической. — Я сделал маленькую паузу, собирая формулировку из обрывков трактата и собственных домыслов. — Профессор, мы знаем, что свет и тепло могут влиять на реакции. Но существуют ли, по вашим сведениям, другие, ещё не открытые или не признанные виды излучения, способные специфически изменять ход химических превращений на расстоянии? Например, некоторые натуралисты пишут о влиянии «лунных лучей» на кристаллизацию солей, другие о том, что растения могут влиять на окисление металлов поблизости. Есть ли в этом рациональное зерно,
