Его версия дома - Хантер Грейвс
— Кертис Ричардсон
Четвертый час ночи — это время, когда тело требует одного: забытья. Сна, если повезет. Или такой физической усталости, чтобы сознание отключилось само — на марш-броске с полной выкладкой, в пылу учебных стрельб, даже за поеданием безвкусной тушенки в сыром блиндаже. Все, что угодно, лишь бы не это. Не это неподвижное сидение в машине, которое не приносит покоя, а лишь дает время прокручивать в голове одни и те же кадры, все с большими и большими подробностями.
Я устал. Не так, как устаешь после долгой операции — там усталость чистая, почти святая, знак того, что ты сделал все, что мог. Эта усталость — грязная. Она копилась годами, слой за слоем, как ржавчина на старом оружии. Чувство долга, когда-то четкое и ясное, как приказ, превратилось в тяжелую, невидимую цепь. Я не пес, но сходство пугающее: получил команду, выполнил, жду следующей. Разница лишь в том, что пес не помнит всех, кого ему пришлось загрызть по приказу хозяина. А я помню. Каждого.
Особенно тех, кого не должен был касаться.
Сейчас в голове, предательски ярко, стоит картинка: бледное, безвольное лицо под слепящим светом лампы. И белесые, уже подсохшие подтеки на скуле. Это зрелище было настолько отвратительным, таким глубоким падением, что мой желудок до сих пор сжимается в легком, но упорном спазме. Это не Коул. Это я. Я видел. Я стоял рядом. Я зашивал ее лоб, пока на ее коже оставались следы его… одержимости. Я — соучастник. Не по приказу, а по молчаливому согласию.
Чтобы заглушить эту мысль, я вдавливаю педаль газа. Двигатель ревет в ночной тишине, дома по сторонам дороги превращаются в размытые пятна. Мне нужно скорость, ветер в лицо, ощущение движения — что угодно, лишь бы не эта внутренняя, тошнотворная статика. Где-то на перекрестке вспышка камеры на мгновение освещает салон. Штраф. Пусть. Это ничтожная плата за иллюзию бегства.
«Мистер Ричардсон, я нахожусь дома у Мии и не могу добраться домой. Я напилась... и когда вы это знаете... теперь это ваша ответственность. Адрес Грин-стрит 7. Помогите.»
Это уже нихрена не смешно.
Я вырулил на Грин-стрит, машинально замечая номера домов. Мозг, отравленный адреналином и усталостью, продолжал грызть эту мысль.
Что, блядь, с ней не так?
Молодая. Безусловно красивая. До отвращения, до головокружения сексуальная в этой своей неотёсанной, спортивной жизненной силе. Из неё пышет здоровьем, амбициями, всей этой глупой, несокрушимой верой в то, что мир лежит у её ног. Такие, как она, должны бегать на свидания с мажорами из своего круга, разбивать сердца однокурсникам и мечтать о карьере в большом спорте. А она…
А она увязалась за мной. Как тень. Как навязчивая идея. Даже когда я отчитывал её после того, как она влезла в мой разговор с Коулом, я не сдержался. Я прижал её к стене, мои пальцы впивались в её руку с силой, которой хватило бы, чтобы сломать запястье. Я шипел что-то злое, бессмысленное, пытаясь заткнуть эту панику, что поднималась во мне при виде её рядом с ним.
Я корил себя потом. Ночью, глядя в потолок, чувствуя на кончиках пальцев призрачное тепло её кожи. Корил за то, что коснулся её. За то, что позволил сорваться. За то, что назвал её «послушной девочкой». Эта фраза вырвалась сама, из какого-то тёмного, затхлого угла памяти, где хранились шаблоны для манипуляций, для давления. Идиот. Совершенный идиот.
На первый, поверхностный взгляд, я бы и подумать не мог. Уверенная в себе капитанша, лидер. А за этим — эти до боли знакомые, зелёные глазки с вызовом. И у них оказалась такая… особенность. Они не тускнели от угрозы. Они загорались. В них вспыхивал азарт, будто она участвовала в какой-то своей, тайной игре, и моя ярость была очком в её пользу.
Я подъезжал мимо скверных домиков, и в темноте, под тусклым жёлтым светом уличного фонаря, увидел её.
Она сидела на холодных бетонных ступеньках крыльца, поджав под себя ноги. На ней была лишь лёгкая куртка, накинутая на что-то светлое, и короткая юбка, которая в таком положении вообще переставала что-либо скрывать. Современные девчонки. Всё на показ, ни грамма здравого смысла. На улице — блядская, сырая осень, дует промозглый ветер, а она, как будто на пикнике. Как будто её тело — не хрупкая биологическая система, а просто инструмент для привлечения внимания.
Я притормозил прямо напротив, опустил стекло. Холодный воздух ворвался в салон. Она не подняла голову, будто не заметила света фар. Но я видел, как её плечи слегка напряглись. Она ждала. Значит, всё это шоу — для меня.
— Майер, — позвал я, не повышая голоса. — В машину. Сейчас.
Она медленно, с преувеличенной неловкостью, подняла голову. Свет фар выхватывал её лицо: размытый макияж, растрёпанные рыжие волосы, яркое пятно губ.
Движения были заплетающимися, нескоординированными. Она оперлась о стену дома, сползла со ступеньки и, пошатываясь, направилась к машине.
Я отсюда чуял, как от неё разит. Тяжёлым, сладковатым перегаром, смешанным с чем-то ещё — дымом и дешёвой туалетной водой. На кого, на кого, но на неё я и подумать не мог. Гиперответственная Джессика Майер. Идиотка. Безбашенная, глупая идиотка.
Она дёрнула ручку задней двери раз, два, с глухим стуком упираясь в неё плечом.
— Не-е получается! — её голос был хриплым, громким и абсолютно не её, с какой-то натужной, пьяной агрессией. — Понакупают джипов и потом мучайся! Козлы!
— Садись вперед, — рявкнул я, уже теряя последние крупицы терпения. Но она, казалось, не расслышала, продолжая биться о дверь.
Сдавленное рычание вырвалось у меня из груди. Я резко дернул ручку, вывалился из машины и за два шага оказался рядом с ней. От неё и впрямь несло адской смесью.
— Я сказал, вперед.
— А я хочу сзади! — огрызнулась она, пытаясь вывернуться, но её движения были замедленными и беспомощными.
Хватит. С меня хватит этой ночи, этого цирка, этих игр.
Я не стал церемониться. Резко распахнул дверь пассажирского сиденья, развернул её и буквально запихнул внутрь. Не усадил, а именно втолкнул, как мешок.
Она не успела прийти в себя, задохнуться от неожиданности, как я уже был рядом. Я притянул её лицо к себе одной рукой, зафиксировав за подбородок, а другой направил ей в глаза яркий луч карманного фонарика.
— Не дёргайся, — бросил я сквозь зубы, когда она попыталась вырваться.
Зрачки. Мне нужно было видеть зрачки. Луч света выхватил из полумрака её лицо. И зелёные радужки, которые судорожно
