Если бы ты любил - Юлия Резник
— Да?! Знаешь, сколько павлин живет в неволе?
— Понятия не имею!
— А я посмотрел. Двадцать лет. И это в среднем.
— Я слышала, что на прошлой неделе к нему приезжал ветеринар. Думаю, этот протянет дольше.
Так, смеясь, идем в отведенные нам покои. Сури в своей среде — ей нравится наряжаться, тыкать в маленький носик пуховкой от пудры и чихать. Настроение у меня прекрасное. Малыш — это сын, мы уже знаем, толкается. Алишер в повязанном на бедрах полотенце занят укладкой волос — я над ним посмеиваюсь. Он корчит рожи… Сури капризничает, что ей нужно поспать перед праздником. Ни в какую не хочет угомониться. Срабатывает только хитрость — я прошу ее уложить хотя бы зайку с мишкой. Она ложится рядом, принимается напевать им колыбельную, которую она выдумывает на ходу по типу, что вижу, то и пою. Но буквально через пару минут, естественно, вырубается.
Алишер посмеивается. Сейчас, когда он такой, фиг скажешь, что на работе он неумолимый и жесткий руководитель.
— Как тебе мое платье?
— Ты прекрасна.
Платье действительно прикрывает все, что нужно прикрыть, но красиво подчеркивает фигуру, а драпировка на животе почти полностью скрывает живот. Я привыкла одеваться скромно. Мне это даже нравится. Потому что все нескромное происходит между нами с мужем за закрытыми дверями. И если я и хочу ощутить на себе чей-то оценивающий взгляд, то лишь его. И лишь в таких обстоятельствах.
— Как малыш после перелета? — интимно шепчет мой муженек, поглаживая живот.
— Активен, как всегда, и даже не думай…
— Что? — смеется.
— Ты знаешь, что.
— Ну, хочется ведь, — шепчет.
— После праздника! Если останутся силы… А сейчас ко мне вот-вот придет визажистка… — Стук в дверь прерывает наши нежности. — Я же говорила!
Празднование пятидесятилетия отца начинается ближе к закату — в тот самый час, когда дубайское небо становится персиковым, а золотые тени ложатся на сад, превращая всё вокруг в сказку. Музыканты настраивают инструменты, официанты разносят напитки, и дворцовый двор постепенно заполняется семьями… Всей нашей невозможной, огромной, разноязычной, шумной родней.
Фонтан подсвечен мягким светом, столы накрыты белыми скатертями с тонкой золотой вышивкой, на подносах — всевозможные закуски и любимые блюда отца.
Он выходит к гостям — в строгом национальном костюме, спокойный, собранный, красивый. Его улыбка едва заметна, но глаза… Вот они выдают его настроение. Он доволен. И немного тронут.
Я подхожу, чтобы поздравить отца, когда очередь к нему немого рассасывается. Он — большой ценитель искусства, так что, думаю, ему понравится купленный на аукционе пейзаж одного из отцов-основателей импрессионизма. Отец осторожно проводит пальцами по краю рамки, будто боится испортить. Поднимает взгляд на меня. И я впервые вижу в его глазах то чувство, которое всю жизнь сама искала.
— Мой самый лучший подарок, Эка, — произносит он тихо, — это ты.
Я моргаю. Несколько раз. Киваю. Обнимаю его неловко. Отец замечает и, как много лет назад в ресторане, мягко косится в сторону, будто давая мне время собраться.
Алишер подходит сзади, кладёт ладонь мне на плечо. Сури, выспавшаяся и радостная, бежит к нам с визгом: «Мама! Папа! Смотрите, сейчас будет салют!». Музыка становится громче. Темное небо вспыхивает огнями. Гости хлопают в ладоши. Я незаметно прижимаюсь к мужу, испытывая абсолютное счастье и гармонию с миром.
Конец
