Я еще скелет? Да сколько можно! - Алексей Сказ
— Готорн… — в его тоне впервые прозвучала нота неуверенности, — … он умный правитель. Он знает цену лояльности. Он непременно вспомнит, сколько я для него сделал. Сколько вложил и сколько… рисковал.
Гольдштейн замолчал. В наступившей тишине стал слышен скрип его зубов. Он судорожно сглотнул, но во рту было сухо.
— Кого я пытаюсь обмануть? — голос сорвался на хриплый, едва слышный шёпот.
В памяти, чётко и безжалостно, всплыл образ капитана Валериана. Его спокойное, ничего не выражающее лицо и тихие, как шелест падающих листьев, слова, которые прозвучали громче любого приговора: «Мэр благодарит за содействие. Ваша роль в этом спектакле окончена».
Окончена.
— Алхимичка… — прохрипел он, — она сама ушла под защиту мэра. По собственной воле. Она никогда и не принадлежала мне.
— Кинжалы… уничтожены. Вместе с ними сгорели все мои инвестиции. Безвозвратно.
— А Готорн… — он задыхался, — … он использовал меня. Как инструмент, как… пешку. Как цепного пса.
Он снова увидел отца. Увидел себя в его отражении. Вся его жизнь, вся его империя, построенная на костях должников, была лишь отчаянной попыткой убежать от этого образа.
— Возможно, это проверка? — отчаянно прошептал он, цепляясь за последнюю соломинку. — Готорн испытывает мою лояльность. Он не может просто так списать меня со счетов. Я слишком полезен… Я…
Он сжал кулаки с такой силой, что дорогая перчатка из кожи гиппогрифа затрещала по шву. Неконтролируемый выброс магии, сорвался с его пальцев и зависнувший в воздухе кристалл для записи не выдержал. С тихим звоном он покрылся густой сетью трещин и, спустя мгновение, рассыпался в пыль.
Гольдштейн сидел в своём идеальном кабинете, окружённый символами власти, которые теперь казались дешёвой бутафорией. Он был сломленни, унижен и одинок. А на шахматной доске, в россыпи магической пыли, всё так же лежал опрокинутый чёрный король.
— Пешка… — прошептало его горло, и это слово, сорвавшись с губ, взорвалось в его сознании оглушительным рёвом. — ПЕШКА!
Одним движением, в котором слилась вся ярость его орочьей крови, он смёл со стола всё, что на нём было. Хрустальный графин с вином, стопки долговых расписок, драгоценная чернильница из цельного обсидиана — всё это полетело на пол, превращаясь в какофонию звона и хруста. Следом он опрокинул массивный стол из чёрного дерева, швырнул тяжёлое кресло в шкаф с коллекционными артефактами, и древнее стекло разлетелось тысячами осколков.
— Они использовали меня как пешку! — рычал он, срывая со стен дорогие гобелены, изображавшие победы его предков. — Старый медведь и его эльфийская шлюха!
В его мозгу, словно удар молнии, вспыхнуло болезненное, выжженное в памяти воспоминание. Холодный каменный пол эльфийского дворца и его отец, могучий вождь клана «Подгорных Орков», стоит на коленях перед молодым эльфийским лордом, чьи сапоги из кожи дракона стоили больше, чем всё вооружение их отряда. Отец, чья спина никогда не гнулась в бою, сейчас был согнут в три погибели, вымаливая прощение за ошибку своих воинов. А он, маленький Исаак, стоял в тени и чувствовал, как его собственное лицо горит от стыда. От унижения.
Гольдштейн с рёвом развернулся и сорвал со стены огромный двуручный топор своего отца. Тяжёлое, покрытое рунами лезвие, знавшее кровь сотен врагов, со свистом опустилось на резной шкаф, превращая его в груду щепок.
— НЕТ! — взревел он, круша всё вокруг. Столы, стулья, стеллажи с книгами — всё разлеталось под ударами топора. — Я НЕ БУДУ ИМ! Я НЕ ПОЗВОЛЮ!
Его рёв перешёл в жуткий, безумный смех, который эхом разнёсся по разгромленному кабинету. Он смеялся над своей глупостью, над своими амбициями, над миром, который он пытался купить, но который в итоге купил его самого.
В этот момент в кабинет осторожно заглянул седой орк в дорогом, но старомодном костюме. Это был Герлах, он служил ещё отцу Гольдштейна и был с Исааком с самого начала, когда тот, молодой и голодный, только начинал строить свою финансовую империю. Увидев апокалиптические разрушения, Герлах на мгновение замер, его лицо выразило глубокую, искреннюю обеспокоенность.
— Исаак… Я слышал грохот. Что происходит?
Гольдштейн даже не обернулся. Тяжело дыша, он подошёл к скрытому в стене сейфу и, провернув массивную ручку, распахнул его. Золотые слитки, мешочки с драгоценными камнями, пачки банкнот — всё это он проигнорировал. Его пальцы искали другое.
— Исаак, послушай меня, — Герлах сделал шаг вперёд, осторожно ступая среди обломков. — Я знаю, что случилось. Знаю про мэра и Алхимичку, но это не конец. У нас есть другие проекты. Помнишь, мы обсуждали самоходные экипажи? На жидком аметите?
Он достал из своего портфеля свёрнутые чертежи и торопливо развернул их на уцелевшем углу стола.
— Это революция, Исаак! — с воодушевлением продолжал Герлах. — Монополия на совершенно новый тип транспорта! Мы можем изменить всю логистику! Никаких лошадей и других существ, никакой магии тяги — только чистая механика и алхимия. Мы станем богаче Готорна! Мы просто купим этот город.
— Чертежи… — глухо произнёс Гольдштейн, не оборачиваясь. Его рука нащупала в сейфе то, что он искал: старый, запечатанный кровью контракт с кланом наёмников «Железные Волки».
— Да! — обрадовался Герлах, приняв его слова за проявление интереса. — Я уже договорился с гномьими инженерами, они готовы начать сборку прототипа через…
Гольдштейн резко развернулся. Его лицо было маской абсолютной пустоты, глаза — двумя выгоревшими углями.
— Заткнись.
— Исаак, пожалуйста, послушай! — Герлах не сдавался, его голос дрогнул от отчаяния. — Готорн провоцирует тебя! Это ловушка! Он хочет, чтобы ты совершил необдуманный шаг и получил повод окончательно тебя уничтожить! Давай вернёмся к делу, к тому, что у нас получается лучше всего! Мы с тобой прошли путь от…
Гольдштейн, сжимая в руке древний свиток, направился к выходу, полностью игнорируя слова старого друга. Герлах бросился за ним и схватил его за рукав.
— Твой отец не хотел бы…
Гольдштейн замер. Затем медленно, очень медленно повернул голову. В его глазах вспыхнуло чистое безумие.
— Не смей, — прорычал он так низко и страшно, что Герлах невольно отшатнулся. — Не смей упоминать его!
Он грубо оттолкнул старика и рванул на себя дверь кабинета с такой силой, что та сорвалась с петель и с грохотом рухнула в коридор.
— Карету! — заорал он, и его голос
