Курс 1. Сентябрь - Гарри Фокс
— Извините, — он пробасил, избегая наших глаз и направляясь к выходу широким, нелепо торопливым шагом. — Я не могу больше делать вид, что меня тут нет. Мне на пары надо.
Он прошёл мимо нас, сгорбившись, словно пытаясь стать невидимкой, и буквально выпорхнул в коридор, притворно насвистывая какую-то бессвязную мелодию. Дверь за ним прикрылась, оставив нас в гробовой тишине.
Жанна закатила глаза с таким драматизмом, будто только что наблюдала худшую театральную постановку в своей жизни.
— Ладно, — выдохнула она, возвращаясь к нашему разговору с новым, ледяным спокойствием. — Я посмотрю на тебя через неделю…
— Что? — я не понял.
— Посмотрю на тебя через неделю! — уже громче, с вызовом повторила она. — Сам прибежишь ко мне.
— Почему я должен буду к тебе прибежать? — в моём голосе зазвенело раздражение.
Она высокомерно подошла вплотную, её глаза сверкнули. Прежде чем я успел среагировать, она грубо схватила меня за промежность, сжав рукой через ткань брюк.
— Потому что никто тебе не даст! — прошипела она, и в её голосе звучала не просто уверенность, а каменная, непоколебимая убеждённость. — И будешь вспоминать, что упустил ежедневный секс. А я так сосать могла тебе каждый день, хоть после каждой пары. А Катя тебе не даст. Никто тебе не даст. Не через неделю, так через две будешь со мной.
Её слова были отточены, как лезвие, и били точно в больное — в животное, физиологическое начало, против которого бессильны все доводы разума.
— Слушай, мне как-то… — попытался я возразить, но она уже отпустила меня.
— Я всё сказала! — она отрезала, её тон не допускал возражений.
Затем она с королевским видом развернулась и пошла к двери. На пороге она остановилась, обернулась и бросила через плечо с убийственной небрежностью:
— И когда прибежишь, то помни… я люблю вино «Эль-кондор».
Дверь громко хлопнула за её спиной, окончательно и бесповоротно.
Я остался стоять посреди комнаты, в тишине, нарушаемой лишь гулом в собственных ушах. В голове пронеслось, завершая весь этот сюрреалистичный утренний кошмар:
«Ааа. Дайте мне нормальных отношений!»
4 сентября 17:00
Дверь захлопнулась, оставив меня в тишине, густой и звенящей, как после взрыва. В воздухе всё ещё витал её терпкий, дорогой парфюм, смешанный с откровенным запахом секса и моей собственной глупости. Я плюхнулся на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и застонал — не от удовольствия, а от полного, тотального истощения.
«Ежедневный секс. А я так сосать могла тебе каждый день».
Чёрт возьми, это было гениально и подло одновременно. Она била точно в животное начало, в тот отдел мозга, где мычали мамонты и где не было места сложным понятиям вроде «гордость» или «здравый смысл». Я представил себе две недели без неё, без её рук, без её рта… и внутренне содрогнулся. Проклятая женщина знала, что делала.
Но сначала нужно было смыть с себя всё это — и липкий пот, и остатки её слюны на коже, и давящее чувство, что меня только что переиграли, перекупили и поставили на полку до следующего раза.
Я собрался с силами, оторвал лицо от подушки и побрёл в душ. Я включил воду погорячее, почти до ожога, и подставил лицо под почти кипящие струи, надеясь, что они смоют и остатки усталости, и назойливые мысли. Мыло пахло резко и безлико, и я тёр кожу до красноты, словно пытаясь стереть сам факт последнего часа. Отсос как акт примирения… Кто вообще придумал такие правила игры? Я из нашего мира такого не помнил. Точнее, не довелось попробовать.
Одевшись в чистое, я с некоторым опозданием вспомнил, зачем вообще изначально направлялся из Питомника — за деньгами. К директрисе. Прекрасно. Как раз тот визит, которого мне сейчас не хватало.
Дорога до её кабинета пролетела в тумане. Я механически отвечал на кивки редких студентов, но мысли были далеко. В голове крутился один вопрос: «Сколько стоит отсос графини в этом мире?». Ответ меня пугал.
Кабинет мадам Вейн, как всегда, встретил меня томной, пряной атмосферой дорогих духов, старого пергамента и чего-то ещё, электрического и опасного. Сама директриса полулежала на своем кушетке в струящемся шелковом халате цвета спелой сливы, лениво перелистывая страницы какой-то массивной книги.
— Ах, мистер фон Дарквуд, — её голос был томным, как мёд. Она медленно подняла на меня свои сапфировые глаза, и мне показалось, что в их глубине мелькнула искорка насмешливого понимания. Словно она уже всё знала. Возможно, и знала. — Я слышала, Вы неплохо справились с нашими… питомцами. Мартин был в некотором восхищении. Для него это высшая степень одобрения.
— Старался не быть съеденным, мадам, — буркнул я, чувствуя себя неловко.
— И это уже большое достижение, — она улыбнулась, обнажив идеальные белые зубы. — Заслуживает награды.
Она ленивым движением руки указала на небольшой кошель из тёмной кожи, лежавший на краю стола.
— Ваше жалованье. Надеюсь, Вы продолжите радовать нас своим… уникальным подходом.
Я взял кошель. Он был на удивление плоским и лёгким. Внутри, на бархатной подкладке, лежали две хрустящие бумажные купюры. Я вытащил их и рассмотрел.
Десять крон. Две штуки. На каждой была изображена какая-то суровая бородатая физиономия в орденских регалиях и сложный виньеточный узор. Выглядело солидно, но что это значило в реальности? Хватит ли это на обед в городе? На неделю обедов? На новый плащ? Я честно не знал. В мире, где всё казалось либо безумно дорогим, либо доставшимся просто так, понятия о ценах у меня полностью отсутствовали.
Двадцать крон. Много это или мало? Я судорожно сунул купюры в карман.
— Благодарю Вас, мадам Вейн, — пробормотал я, делая шаг к отступлению.
— Не торопитесь, милый, — она остановила меня, и в её голосе вдруг прозвучала сталь. — Ваш дар… он требует питания. Сильные эмоции. Страсть. Ярость. Отчаяние. Или… удовлетворение. Помните об этом. И будьте осторожнее в его… проявлениях.
Она снова уткнулась в книгу, явно давая понять, что аудиенция окончена. Я вышел, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она точно знала. Чёрт, знала ли она вообще всё?
Я закрыл за собой тяжёлую дверь, прислонился к прохладной каменной стене коридора и зажмурился, пытаясь перевести дух. Двадцать фантастических крон жгли карман. Слова директрисы жгли сознание.
