Измена. Отпусти меня - Ева Кострова
Главврач оказался человеком ушлым, обладающим тонким чутьём. Он быстро понял, что мне не жалко денег, и вскользь, словно невзначай, упомянул об одной «проблеме». Мол, в лесу неподалёку от больницы есть тропа здоровья, по которой многие мамы гуляют с малышами, наслаждаясь свежим воздухом. Но тропа эта густо окружена деревьями, и как только солнце скрывается за горизонтом, становится совершенно темно, а в смету на этот год освещение не внесли. Посетовал, что это крайне неудобно, особенно для мам с маленькими детьми, вынужденных возвращаться в сумерках.
Я всё понял с полуслова. Сказал, что возьму вопрос на себя, не допуская и тени сомнения в своих возможностях. И вот, не прошло и недели, как тропа уже была оборудована новыми, современными фонарями, источающими мягкий, приветливый свет. Теперь там можно было гулять хоть всю ночь, не опасаясь ни тени, ни спотыкающихся корней.
Домик для белок тоже появился, превзойдя все мои самые смелые представления: целый многоуровневый особняк, увенчанный множеством кормушек, игровых площадок и витиеватых лестниц. Белки, эти пушистые хозяева леса, быстро оценили новинку, с радостным писком перебравшись туда и принялись устраивать свои «шоу» прямо напротив окна Эли, развлекая её своим неугомонным мельтешением.
Мне не потребовалось много времени, чтобы стать чуть ли не самым желанным человеком в этой больнице. Медсёстры улыбались мне шире, чем любому из пациентов, их лица озарялись искренней радостью. Главврач приветствовал за руку, как старого, проверенного друга, в каждом жесте читалось глубокое уважение. Вся администрация, словно сговорившись, без умолку болтала о моих инициативах, восхищаясь моим щедрым и своевременным вкладом.
Только Эля всё ещё была холодна, как лёд, словно неприступная скала, возвышающаяся посреди бурного моря. Её взгляд проходил сквозь меня, как будто я был пустым местом, не существовал вовсе.
Она не проверила, не оценила ни моих стараний, ни самих подарков. Ни домик для белок, ни освещение тропы — всё это осталось для неё невидимым, не имеющим никакого значения. Это было больно, пронзительно больно, но я её понимал. Она не простила меня. Ещё не простила.
И всё же, ждать, когда лёд начнёт таять сам по себе, у меня больше не было ни сил, ни терпения. Я знал, что она не поверит словам, даже если я буду произносить их тысячу раз, изливая душу. Она должна была услышать всё из первых уст, без искажений и утаек. И я сделал то, чего, наверное, раньше никогда бы не позволил себе, переступив через собственные принципы.
Я позвонил при ней Ритке…
29
Стас
— Поздравляю с рождением дочери! Желаю крепкого здоровья, успехов и счастья… — сотрудница ЗАГСа буквально лучилась дружелюбием, стремясь угодить мне любой ценой.
Её улыбка была столь широкой, что я невольно усмехнулся.
Она прекрасно понимала истинную причину щедрого гонорара, выплаченного за срочное оформление свидетельства о рождении моей малышки. Деньги, словно волшебная палочка, творили чудеса, особенно в таких учреждениях, где бюрократические препоны обычно возводились в ранг искусства.
Во всей этой суматохе, поглощённые вихрем событий, никто из нас так и не подумал оформить документы для нашей девочки вовремя. Если быть откровенным, в глубине души я даже испытывал некое облегчение, своеобразную радость.
Эта задержка, словно ниспосланное провидением, дала мне шанс.
Я до одури боялся, что если Эля, движимая гордостью и обидой, решит всё оформлять сама, то непременно вычеркнет меня из графы «отец». Она у меня женщина суровая, способная поступить назло, чтобы ранить меня так же глубоко, как я когда-то ранил её. И я бы даже не удивился такому повороту событий.
Когда же речь зашла об имени малышки, я, впервые в жизни, не стал спорить, отбросив привычку к конфронтации. Раньше у нас на эту тему разворачивались целые баталии: я выдвигал свои варианты, она свои, и мы яростно доказывали друг другу, чья правота неоспорима.
Но сейчас я с радостью уступил, предоставив ей полную свободу выбора. Эля назвала дочь Верой, именно так, как хотела, претворяя в жизнь давнюю мечту. А я... я только теперь понял, как прекрасен, как многогранен её выбор.
Сидя в машине, я с затаённым восторгом, почти трепетом, разглядывал свидетельство о рождении, украшенное надписью «Потапова Вера Станиславовна».
Впервые это имя показалось мне не просто красивым сочетанием звуков, но и глубоко символичным. Вера. Вера в лучшее, в новую жизнь, в нас, в будущее нашей семьи.
И чем же оно меня раньше не устраивало? Придурок.
По дороге в больницу я решил сделать небольшой крюк, отклонившись от привычного маршрута. Заехал в кофейню нашего поселка — ту самую, которую Эля так любила, где каждый уголок дышал её присутствием. Здесь и правда готовили потрясающий кофе, один лишь запах которого, обволакивающий, тёплый, уже поднимал настроение, унося прочь ворох повседневных забот. Взяв два стаканчика — один для Эли, второй для себя, — я глубоко, до головокружения, вдохнул аромат свежесмолотых зёрен, пытаясь удержать в себе момент предвкушения. Но вместо ожидаемой радости накатила всепоглощающая тоска. Без неё всё это казалось пустым, лишённым красок. Кофе, поездки, сам дом — всё теряло смысл, обращалось в ничто без моей Эли.
Какая же блеклая, до тошноты однообразная жизнь без неё… Я должен вернуть её любой ценой, преодолев все преграды, воздвигнутые между нами. Если я не сделаю этого, то потеряю не только семью, но и сам смысл своего существования, обратившись в бесцельно блуждающую тень.
С этими мыслями, тяжелыми, как свинец, но исполненными решимости, я направился к своим девочкам. Даже не заехал в наш обновлённый дом, хотя ремонт в нём завершился уже несколько дней назад, превратив его в идеальное пристанище.
Я там так и не остался. Пока проверял работу бригады, указывал на мельчайшие недочёты и контролировал каждую мелочь, время утекало сквозь пальцы, словно песок. А вчера, наконец, оплатив клининг, я вдруг осознал, что жить там одному — совершенно невозможно, невыносимо.
Всё, что я сделал, всё, что было перестроено и обустроено с такой тщательностью, предназначалось только для них — для моей жены и дочери.
Если Эля разрешит мне вернуться, я буду рядом, стану для неё и Веруньки нерушимой опорой, буду под рукой, готовый прийти на помощь, сколько бы времени и сил мне это ни стоило.
Но если она прогонит… Что ж, может, я буду ночевать в машине под их окнами, став их безмолвным стражем. Всё равно
