Измена. Отпусти меня - Ева Кострова
— Я знаю, что это ваша дочь, — тихо произнесла доктор, которая настойчиво попросила проводить меня именно в это отделение. Её голос был необыкновенно спокойным, но тёплым, в нём звучало глубокое, пронизывающее понимание. — Мне сообщили. И знаете, что я вам скажу? Она настоящий боец. Ваша девочка цепляется за жизнь, словно уже знает, что не зря пришла в этот мир.
Я почувствовал, как в горле встал удушающий ком. Эти слова, подобно стрелам, пронзили меня насквозь, одновременно наполняя гордостью за мою крошку и вызывая мучительную, всепоглощающую вину за всё немыслимое, что ей пришлось пережить, едва появившись на свет.
— Да, не зря... — прошептал я в ответ, не отрывая взгляда от её крошечного личика, едва различимого под прозрачным куполом инкубатора.
Доктор слегка улыбнулась, но её лицо тут же стало серьёзным, собранным.
Она говорила тихо, почти шёпотом, словно опасаясь нарушить хрупкий покой, царивший в боксе, и не отвлекать остальных коллег, увлечённо обсуждавших новейшее оборудование в другом конце просторного помещения.
— В сестринской моего отделения нет нормальной кухни. Девочки вынуждены бегать обедать в соседнее, — продолжила она, бросив мимолётный взгляд на группу коллег, что-то оживлённо жестикулировавших. — И знаете, что я сделаю? Обеспечу вам пропуск на территорию как меценату. Лично проконтролирую.
Я оторвал взгляд от дочери и посмотрел на неё. Женщина была строгой, с жёсткими, волевыми чертами лица, но в её глазах читалась искренняя, неподдельная забота о своих подопечных. Она явно была докой в своём деле, да и за коллектив радела, как за родных, ощущая их частью себя.
— У девочки отличные прогнозы, — гордо добавила она, слегка выпрямившись, словно демонстрируя свою непоколебимую уверенность. — А у меня лучшие специалисты. После выписки наблюдаться будете у нас, и мы поставим вашу красавицу на ноги в три счёта. Мы и так это сделаем — взяток не берём, — добавила она с лёгкой, едва заметной усмешкой, словно предвосхищая мои мысли, — но вот на территорию вам хода не будет. Лично мне ничего не нужно, а вот мои подчинённые нуждаются в небольшом комфорте…
Я молча кивнул, осознавая, что передо мной не просто просьба, а скорее изящно упакованный ультиматум. Эта женщина, несомненно, обладала редким даром добиваться своего, и я, признаюсь, испытывал к ней искреннее уважение за эту искусность.
— Завтра пригоню рабочих, они всё решат, — коротко ответил я, протягивая руку. Она пожала её, твёрдо, по-деловому, словно скрепляя негласный, но оттого не менее прочный контракт. — А вы подумайте, что ещё нужно вашему отделению. За дочь и жену — всё для вас сделаю.
Она усмехнулась, на мгновение слегка расслабившись, но тут же её лицо вновь приняло сосредоточенное выражение.
— Оглянитесь. У нас передовое оборудование, всё лучшее для пациентов. А вот для персонала… Условия не очень комфортные. Но я своих подчинённых нежно люблю. И мне важно, чтобы они работали в удобстве и с хорошим настроением.
Я кивнул ещё раз, понимая, что разговор исчерпал себя.
— Я вас понял...
Доктор оказалась человеком слова, воплощением надёжности. Каждый день я получал от неё подробные, исчерпывающие отчёты о состоянии дочери. Она обстоятельно объясняла, как продвигается лечение, как девочка реагирует на процедуры, словно рисуя словесные портреты её мельчайших изменений. Это несколько успокаивало, вселяя уверенность, что моя малышка находится в надёжных, профессиональных руках.
Её отделение в скором времени преобразилось, став оазисом комфорта посреди строгих больничных будней. Новая кухня, оснащенная современными индукционными плитами и аэрогрилями, сияющие душевые, безупречные санузлы, высокотехнологичные стиральные и сушильные машины, уютная комната ночного отдыха для сотрудников — всё, о чём они только могли мечтать, я сделал реальностью, материализовав их скромные желания. И, конечно же, главная гордость — кофемашина, лучшая из доступных на рынке, способная творить кофейное волшебство.
Я денег не жалел, осознавая, что эти люди, работая не покладая рук, делают всё возможное, чтобы моя семья была в безопасности, окружённая заботой.
Но несмотря на все эти внешние изменения и мои усилия, сердце не находило покоя, продолжая биться в тревожном ритме.
Эльчонок по-прежнему была холодна и неприступна, словно окутанная невидимой стеной. Её взгляд, который когда-то был полон тепла и нежности, теперь стал осторожным, почти равнодушным, скользящим мимо. Она говорила со мной лишь тогда, когда это было абсолютно необходимо, и каждое произнесённое ею слово звучало формально, отчуждённо, будто между нами воздвиглась незримая, но прочная преграда.
Но она была жива. И здорова. А ещё под надёжным присмотром, в окружении лучших специалистов. Я повторял это себе снова и снова, словно мантру, пытаясь усмирить бушующий внутри шторм тревоги.
Главное — что они в порядке. Всё остальное, все шероховатости и недомолвки, можно будет исправить, перекроить, наладить.
Я таскался к ней через день, подобно неприкаянной тени. Каждый визит оборачивался настоящим испытанием, балансированием на тончайшей грани между всепоглощающим желанием быть рядом, окутать её заботой, и леденящим душу страхом, что она в один момент выгонит меня, запретит даже приближаться.
Если это произойдет, я окончательно чокнусь, потеряю последние остатки рассудка.
Сейчас хотя бы так: приношу ей всё, что она любит, оставляю у дверей палаты — изысканные вкусности, пышные букеты, томики новых книг — и тихо наблюдаю, как она всё это воспринимает. Иногда даже ловлю мимолетные, едва уловимые намёки на благодарность в её взгляде, промелькнувшие словно искорки, но произнести что-то вслух она, конечно, не может, оставаясь запертой в своей отчуждённости.
В один из таких дней я, как обычно, бесшумно подошёл к её палате. Эля не заметила моего присутствия, будучи поглощенной собственными мыслями. Она стояла у окна, наблюдая за толстыми, самоуверенными белками, которые хозяйничали в саду, с наглой бесцеремонностью выхватывая угощения из рук посетителей. Её лицо озаряла лёгкая, почти невесомая, тёплая улыбка. Улыбка, которую я не видел уже так давно, что на секунду просто застыл, не решаясь пошевелиться, боясь спугнуть это редкое мгновение.
Этот момент был таким редким и таким ценным, сокровенным.
Она не знала, что я наблюдаю за ней, но я был готов на всё, пренебрегая собственным покоем, лишь бы чаще видеть это выражение безмятежности на её лице.
Едва вернув себе способность ясно мыслить, я незамедлительно связался с главврачом. Объяснил ему, что хочу построить домик для белок — красивый, вместительный, чтобы этим наглым пушистым грабителям было где резвиться и веселиться, радуя глаз.
Главное условие, непреложное требование: домик должен
